Мы стояли за старым сараем, его облупившаяся стена пахла сыростью и краской. Света нервно теребила край своей футболки, а я, Таня, просто наблюдала, скрестив руки на груди. Оля всегда была заводилой. Именно она придумала эту глупую авантюру с яблоками, и именно она сейчас, как всегда, была в центре событий.
Мы видели, как она ловко перебралась через дыру в ржавом заборе, ее легкое летнее платье в мелкий синий цветочек мелькнуло среди зелени и исчезло. Мы переглянулись со Светой и, помедлив секунду, последовали за ней. Внутри сада было волшебно. Воздух пах прелой листвой, мокрой землей и, конечно, самими яблоками — терпким, сладким ароматом, который кружил голову.
Оля уже карабкалась по низкорослой яблоне, ее ноги, загорелые и стройные, вцепились в ствол, а платье задралось почти до самых трусиков. Мы видели, как она срывала тяжелые, налитые соком плоды и с гордостью бросала их в свою плетеную корзинку. Света ахнула, когда одна ветка под Олей треснула, но Оля лишь рассмеялась, уверенная в себе, как всегда.
И тут мы его увидели. Он появился из-за кустов смородины, как призрак из прошлого. Старый сторож, дед Петр, о котором ходило столько страшных историй. Высокий, сутулый, с седой, как пух, бородой и маленькими, но пронзительными глазками, которые сейчас сверкали злобой. В его руке была увесистая палка, и он медленно, но верно направлялся к дереву, на которой сидела наша героиня.
Света тихонько пискнула и вцепилась в мою руку, ее ногти впились мне в кожу. Я тоже замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Это уже было не приключение. Это было серьезно. Оля замерла на дереве, словно пойманная белка. Мы видели, как ее плечи напряглись. Дед Петр остановился под деревом и посмотрел на нее, его лицо было непроницаемым, как камень. «Ну-ка, слезай, яблочная воровка», — пророкотал он голосом, который, казалось, сотряс листья на деревьях. Оля медленно начала спускаться, ее движения были неуверенными, механическими.
Мы со Светой переглянулись. Бежать? Или остаться? Бежать было предательством. Оставаться — глупостью. И все же мы не сдвинулись с места, затаив дыхание за сараем. Когда Оля встала перед ним, опустив голову, дед Петр схватил ее за руку. Он не был грубым, но его хватка была железной. Он потащил ее к старой деревянной скамейке, что стояла в самом центре сада, под раскидистым дубом. Скамейка была покрыта мхом и выглядела так, будто простояла здесь сто лет.
Мы видели, как Оля пытается вырваться, как она что-то бормочет, но он ее не слушает. Он вытащил из кармана своих старых, выцветших брюк моток толстой веревки. Мои глаза и глаза Светы, наверное, стали размером с блюдца. Он собирается ее связать? Мы видели, как он ловко обвил веревку вокруг ее запястий и крепко привязал их к высокой спинке скамейки. Оля стояла на коленях на скамейке, ее руки были подняты и зафиксированы над головой. В этой позе ее выгнутая спина и попа казались особенно беззащитными. Света тихонько всхлипнула, а я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло — смесь страха и странного, болезненного любопытства.
Дед Петр обошел ее, осматривая свою добычу. Его взгляд скользил по ее дрожащему телу, по ее испуганному лицу. А потом он подошел к ней сзади. Мы видели, как его грубая, мозолистая рука легла ей на спину и медленно поползла вниз. Оля дернулась, но была бессильна. Его пальцы зацепились за подол ее платья. Мы замерли, не в силах отвести взгляд. Он начал медленно, очень медленно поднимать ее платье. Сначала показались ее загорелые икры, потом колени. Ткань скользила все выше и выше, открывая нашему взгляду ее бедра. А потом мы их увидели. Ее трусики. Небольшие, белые, в мелкую розовую горошек. Они казались такими невинными на фоне происходящего. Оля пыталась прижать ноги, чтобы скрыть их, но это было бесполезно. Она была полностью в его власти. И тут я заметила. Я заметила, что белая ткань в районе лобка стала темнее. Она мокрела. Не от страха, нет. Это было что-то другое. Я видела такое раньше, когда сама мастурбировала, но видеть это у Оли, в такой ситуации… это было что-то невероятное. Я толкнула Свету локтем и кивнула в сторону Оли. Света всмотрелась и ее глаза расширились от изумления. Она тоже увидела.
Дед Петр тоже, казалось, это заметил. Он усмехнулся, его губы растянулись в кривой усмешке. «Эх, девка-девка, — пробормотал он. — Испугалась, али принарядилась для наказания?». Оля заплакала тихо, безутешно, ее плечи тряслись от слез. Но ее тело, ее тело предавало ее. Он спустил трусы с ее задницы.
Дед Петр отошел от скамейки и направился к краю сада, где рос густой куст дикой крапивы. Он сорвал несколько длинных, сочных стеблей, смахнув с них паутину. Он вернулся к Оле, держа в руке этот пучок зеленых палочек. Мы поняли, что сейчас будет. Он не будет бить ее ремнем или палкой. Он будет использовать крапиву. Мы видели, как Оля в ужасе уставилась на зеленые прутья в его руке, как она затрясла головой. «Нет, пожалуйста, нет…» — шептала она, но ее голос был тонким, как писк комара.
Дед Петр не обращал внимания на ее мольбы. Он встал сзади нее, поднял руку и со всего размаху хлестнул ее по голым ягодицам пучком крапивы. Оля вскрикнула. Это был не крик боли, а что-то другое, более животное. Ее тело выгнулось дугой, как у кошки. На ее нежной коже тут же вспыхнул алый шрам, который начал жечь и пылать. Мы видели, как он наносит второй удар, третий, четвертый. Он бил методично, без спешки, покрывая ее попу все новыми и новыми полосами.
Крапива делала свое дело. Ее ягодицы превратились в один сплошной красный, воспаленный омут. Оля больше не кричала. Она стонала. Ее стоны были низкими. Они были полны боли, но в них было что-то еще. Что-то, что заставило меня и Свету переглянуться. Мы смотрели, как ее тело реагирует на порку. Как она инстинктивно подставляет попу под удары. Как ее ноги дрожат. И как ее мокрые трусики становятся все мокрее и мокрее.
Я чувствовала, как между моих собственных ног начинает пульсировать. Я прижалась бедром к Свете, и она тоже дрожала. Мы обе были заворожены этим зрелищем. Унижением и болью, которые превращались в нечто иное. В нечто первобытное и возбуждающее. Дед Петр бил и бил. Его лицо было сосредоточенным, как у хирурга. Он знал, что делал. Он знал, как довести ее до предела. И вот, когда он нанес, казалось, самый сильный удар, мы это увидели.
Оля закричала. Но это был крик не боли, а чистого, не сдерживаемого больше удовольствия. Ее тело, до этого напряженное и выгнутое, конвульсивно содрогнулось. Мы видели, как ее спина выгибается в невозможной дуге, как голова запрокидывается назад, а рот открывается в беззвучном крике. Ее ноги, до того напряженные, вдруг ослабли, и она вся обмякла на веревках, повиснув, как марионетка с оборванными нитями. Это был оргазм. Мы видели его так ясно, как будто он произошел с нами. Видели, как волна сокрушительного блаженства прокатывается по ее телу, сметая боль, страх и стыд. Мы видели, как ее бедра дрожат в шоке, как по ее спине стекают капли пота. И мы видели, как ее трусики, те самые невинные трусики в розовый горошек, становятся абсолютно темными, пропитавшись ее соками.
Света рядом со мной тихо ахнула, ее лицо было белым как полотно, но в ее глазах плескалось такое же изумление, как и во мне. Мы только что стали свидетелями того, о чем можно было только читать в запретных рассказах в интернете.
Дед Петр, казалось, тоже понял, что произошло. Он остановился, опустил руку с крапивой и постоял несколько секунд, глядя на обессиленное тело Оли. На его лице не было ни злобы, ни торжества, только какое-то странное, почти профессиональное удовлетворение. Он бросил пучок крапивы на землю, подошел к скамейке и начал развязывать веревки. Его пальцы двигались ловко, развязывая узлы. Когда ее руки были освобождены, Оля рухнула на скамейку, лежа на животе, и уткнулась лицом в деревянные доски. Она не двигалась, только ее плечи слегка вздымались от тяжелого, прерывистого дыхания. Дед Петр накинул на ее пылающую попу какой-то старый мешковинный плащ, который валялся рядом. «А ну иди, девка, — сказал он, и его голос был уже не злым, а просто усталым. — И больше тут не показывайся. Урок усвоила, небось».
Оля медленно поднялась. Она стояла, пошатываясь, ее платье было в беспорядке, волосы растрепаны, а на щеках застыли следы слез. Она не смотрела на него. Она просто взяла свою корзинку с разбросанными по земле яблоками и, ни разу не оглянувшись, побрела к выходу.
Мы со Светой затаились, боясь дышать. Мы видели, как она выходит из сада, как ее фигура растворяется в сумерках. Мы ждали еще несколько минут, пока дед Петр не ушел в свой домик, неся с собой свою палку. И только тогда мы, тихо, как мыши, выбрались из нашего укрытия и побежали к Оле. Она сидела на пне у дороги, обняв себя за плечи, и смотрела в одну точку. «Оля? Ты в порядке?» — спросила Света своим дрожащим голосом. Оля медленно повернула голову. Ее глаза были красными и пустыми, будто она видела не нас, а что-то очень далекое. «Он… он меня…» — прошептала она, и снова заплакала, но на этот раз слезы были тихие, безутешные.
Я села рядом с ней и обняла ее. Ее тело горело, даже сквозь ткань платья. «Мы видели, Оль. Все видели», — сказала я как можно мягче. Она вздрогнула и посмотрела на меня с ужасом. «Вы… вы видели?» «Мы были за сараем», — подтвердила Света, подходя с другой стороны. «Мы не убежали. Мы просто испугались».
Оля закрыла лицо руками и разрыдалась в голос. Это были слезы стыда. Гораздо более сильного, чем страх или боль. Она пережила нечто ужасающее, унизительное и невероятно интимное, и мы были этому свидетелями. Мы сидели так долго, пока не стемнело совсем. Наконец она успокоилась, вытерла слезы тыльной стороной ладони.
«Мне больно», — сказала она тихо. «И стыдно». «Это он сволочь», — сказала я, чувствуя, как внутри меня закипает злость. «Он старый извращенец». Оля покачала головой. «Нет. Это… это я. Я… я кончила, Света, Таня. Я кончила, когда он меня бил крапивой. Что со мной не так?» Света и я переглянулись. Что мы могли ей сказать? Что она не одна такая? Что это нормально? Мы сами этого не знали. Мы только знали, что то, что мы увидели, изменило что-то и в нас. «Ничего с тобой не так, Оля», — наконец сказала я. «Это просто… странно. Но ты не виновата».
На следующий день все было как обычно. Но для нас все было иначе. Оля ходила как тень. Она не смеялась, не участвовала в разговорах. Она сидела на парах, уставившись в одну точку, и каждый раз, когда кто-то подходил к ней со спины, она вздрагивала.
Мы со Светой пытались ее поддержать, но она держалась от нас на расстоянии. Она стыдилась. Не того, что ее поймали. Она стыдилась своей реакции. Своего предательства собственным телом. А потом началось. Сначала это были мелкие придирки. Кто-то «случайно» толкнул ее в коридоре, и она вскрикнула, коснувшись рукой своей попы. Кто-то прошел мимо и прошептал: «Ну что, яблочная воровка, урока усвоила?».
Мы со Светой пытались за нее заступиться, но Оля только отворачивалась и краснела до корней волос. Но хуже всего было то, что делали Света и я. Мы не могли избавиться от того образа. Образа Оли, привязанной к скамейке, ее пылающей попы, ее стонов, ее кричащего оргазма. И ночью, когда мы ложились в свои кровати, этот образ возвращался. И мы, Света и я, начали дразнить ее.
Сначала не всерьез. Просто так, между собой. «Помнишь, как она орала?» — шептала мне Света по телефону ночью. «Я до сих пор не могу забыть, как ее трусики мокли», — отвечала я, чувствуя, как между моих ног снова начинает пульсировать. Но потом мы стали говорить это и ей. Не прямо, а намеками.
Однажды я подошла к ней с яблоком в руке. «Хочешь яблоко, Оля? Сладкое, сочное… прямо из сада». Она посмотрела на меня с ужасом, выронила книгу и убежала. Света хихикнула мне в спину. В другой раз мы с ней сидели на биологии, и препод рассказывала о крапиве. Света наклонилась к Оле и прошептала: «Ой, Оля, а у тебя до сих пор следы остались? Жжет, наверное?».
Оля побледнела и вся осталась на паре, не сказав ни слова. Мы были ужасными. Мы были ее подругами, а мы мучили ее. Мы выворачивали ее душу наизнанку, потому что нам самим было страшно и возбуждающе. Мы мучили ее, потому что видели в ней отражение своих собственных скрытых, темных желаний.
Однажды после учебы мы затащили ее в спортзал в женской раздевалке. Мы закрыли дверь на ключ. Оля смотрела на нас с ужасом, прижавшись к стене. «Что вам нужно? Оставьте меня». «Мы просто хотим поговорить, Оль», — сказала я, посмотрев на нее. «Расскажи нам. Расскажи, как это было. По-настоящему». «Я не хочу!». «А мы хотим», — подхватила Света, блокируя ей выход. «Расскажи про крапиву. Расскажи, как она жгла твою голую попу».
Оля затрясла головой, по ее щекам снова потекли слезы, которые она так старалась сдержать в последнее время. «Пожалуйста, не надо… Я не могу…». «Ты можешь, — сказала я, и мой голос был жестким, как сталь. Я сама удивлялась себе. Откуда во мне эта жестокость? Эта уверенность? — Ты будешь рассказывать. Или мы расскажем всем. Весь колледж узнает, как Ольку пороли крапивой и как она от этого кончила». Света кивнула, ее лицо было серьезным. Она была моей сообщницей в этом жестоком спектакле.
Оля посмотрела на нас, и в ее глазах была такая мольба, такая отчаянная просьба о пощаде, что у меня на секунду екнуло сердце. Но я подавила это чувство. Я хотела знать. Мне нужно было услышать это из ее уст. Она медленно опустилась на скамейку, обхватив себя руками. Она смотрела на пол, и ее голос был тихим, монотонным, как у робота. «Больно… — начала она, и слово сорвалось с ее губ вместе с всхлипом. — Это было так больно. Сначала… просто боль. Жжение. Как будто тысячу игл вонзили в кожу сразу». Мы со Светой сели по обе стороны от нее, затаив дыхание. «А потом? — подтолкнула я. — Что было потом?». Она замолчала, словно собираясь с силами. «Потом… боль стала… другой. Она не уходила, нет. Она… она превратилась в тепло. Распирающее, пульсирующее тепло. Оно… оно спустилось вниз. В живот. Между ног». Света ахнула, я же чувствовала, как по моему телу бегут мурашки. «Я чувствовала, как мои трусики мокреют, — продолжала Оля, и ее голос стал чуть громче, будто она погружалась в воспоминания и забывала о нашем присутствии. — Я чувствовала себя такой грязной. Такой отвратительной. Он меня бил, а я… я возбуждалась. Мне было стыдно до смерти, но мое тело… мое тело хотело большего. Оно хотело, чтобы он бил сильнее. Я… я начала двигаться навстречу его ударам». Моя рука сама собой легла ей на плечо. Я чувствовала, как она дрожит под моими пальцами. «Я не понимала, что со мной происходит, — шептала она, и слезы снова потекли по ее щекам. — Я думала, что схожу с ума. А потом… потом этот последний удар. Он был сильнее всех. И все… все взорвалось внутри меня. Это было не похоже ни на что. Волна… огненная волна… которая поднялась от моих ног до макушки и… и сожгла меня дотла. Я потеряла контроль. Я просто кричала. И это был крик не боли. Это был крик… счастья».
Она замолчала, тяжело дыша. В раздевалке стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь ее всхлипами. Мы со Светой смотрели на нее, и я поняла, что мы получили то, что хотели. Мы получили ее секрет. Ее самую глубокую, самую темную тайну. И теперь она принадлежала нам. «Покажи», — сказала я, и мой голос был тихим, но властным. Оля подняла на меня глаза, полные ужаса. «Что?». «Покажи нам. Покажи нам свои следы. Мы хотим увидеть». «Нет! Пожалуйста!». «Покажи, — повторила Света, и в ее голосе прозвучала та же нотка власти. — Или все узнают твою историю». Оля смотрела на нас, и в ее взгляде читалась вся ее безысходность.
Она была в западне. И мы были ее тюремщиками. Медленно, словно в замедленной съемке, она поднялась на ноги. Ее руки дрожали, когда она взялась за подол своего платья. Она закрыла глаза, словно не в силах смотреть на нас в этот момент. И тогда она задрала платье. Мы затаили дыхание. Ее попа была все еще красной, не алой, как в тот вечер, а багровой, покрытой сетью из мелких, бледных рубцов. Кожа выглядела воспаленной, уязвимой. Мы смотрели на нее, и это было самое невероятное, самое возбуждающее зрелище в моей жизни. Я протянула руку и осторожно коснулась ее воспаленной кожи пальцем. Она вздрогнула от моего прикосновения, но не отстранилась. Ее кожа была горячей, словно она держала ее у огня.
«Больно?» — прошептала я. Она кивнула, не открывая глаз. «А теперь? — спросила я, и моя рука скользила ниже, к тому месту, где ее ягодицы сходились, к ее мокрой, пульсирующей киске. — А теперь больно?». Оля застонала. Это был стон чистого, незамутненного удовольствия. И в этот момент я поняла, что все только начинается. Что этот день в саду был не концом, а началом. Началом новой игры. Игры, в которой мы были ее хозяйками. А она — нашей послушной рабыней. Мы со Светой переглянулись. В наших глазах горел один и тот же огонь. Огонь власти. Огонь желания. Огонь крапивы.
Прошла неделя. Неделя, которая для Оли была адом на земле, а для нас со Светой — напряженным, пьянящим предвкушением. На учебе мы продолжали нашу тихую травлю, но теперь она носила другой характер. Это была не просто жестокость, это была дрессировка. Мы приучали ее к подчинению.
Однажды я подозвала ее в туалет и велела показать мне свою попу. Она, заплакав, послушалась. Другой раз Света заставила ее стоять в углу аудитории после пар, подставив свою пылающую кожу под холодный поток воздуха из открытого окна, пока мы с ней не кончили, спрятавшись за партами. Оля стала нашей тенью, нашим секретом, нашей игрушкой. Но этого нам было мало.
Зрелище, которое мы увидели в тот вечер, было слишком сильным, слишком захватывающим, чтобы им наслаждаться втроем. Мы хотели поделиться им. Мы хотели, чтобы другие увидели. Чтобы другие поняли, какая она на самом деле. Мы выбрали троих. Пашу, капитана футбольной команды, высокого, уверенного в себе парня, который всегда смотрел на всех свысока. Диму, тихого гения, который сидел на последнем ряду и носил очки, но за которым, как мы знали, скрывался острый и наблюдательный ум. И Женю, клоуна, вечного двоечника, который всегда был готов на любую авантюру.
Мы позвали их в старый сарай после пар. Они пришли, серьезные и немного настороженные. «Мы покажем вам кое-что интересное, — начала я, скрестив руки на груди. — Но это наш секрет. Большой секрет. И если вы проболтаетесь, мы вам устроим такую жизнь, что вы позавидуете Оле». Они переглянулись, не понимая, о чем речь. «Это связано с Олей?» — спросил Паша, и в его голосе прозвучал интерес. «Именно, — улыбнулась Света. — Мы видели, как ее наказал дед Петр за кражу яблок».
Троица замерла. «И? — нетерпеливо спросил Женя. — Он просто ее отлупил?». «Не просто, — сказала я, подходя к ним ближе. — Он привязал ее к скамейке. Задрал платье. И выпорол крапивой». В сарайце повисла тишина. Мы видели, как их глаза расширяются, как они обмениваются взглядами. «И… — начал Дима, поправляя очки. — И что?». «И она от этого кончила, — выпалила Света, и это слово прозвучало в тишине как выстрел. — Мы это видели. Она орала от удовольствия». Теперь они смотрели на нас уже не просто с интересом, а с жадностью. С первобытным, животным любопытством.
«Мы можем организовать повторение, — сказала я, давая им время переварить информацию. — Только на этот раз зрителей будет больше. Но есть условие. Оля должна думать, что это снова только мы со Светой. Она должна доверять нам. Вы спрячетесь и будете смотреть. А потом… потом она будет ваша». Парни переглянулись. Я видела, как в их глазах загорается огонь. Огонь власти, обладания, темного желания.
«Договорились, — коротко сказал Паша, и остальные молчаливо кивнули.
В тот же вечер мы снова позвали Олю в сад. Она шла, как на казнь, бледная, с понурой головой. Она думала, что мы снова будем ее мучить втроем, втайне. Она не знала, какой сюрприз мы ей приготовили. Мы привели ее на ту же самую поляну, к той же самой скамейке. Деда Петра нигде не было. Мы привязали ее руки, как и в прошлый раз. Ее тело дрожало от страха и предвкушения.
Мы задрали ее платье, на этот раз сняв и ее трусики, которые мы велели ей надеть сегодня утром. Ее голая попа была еще покрыта бледными рубцами, но она уже не была такой воспаленной. Она была готова к новому уроку. Мы со Светой взяли в руки по пучку свежей крапивы. Оля закрыла глаза, готовясь к боли. Но мы не начали. Мы ждали. Из-за кустов, за которыми мы велели спрятаться парням, послышался тихий шорох.
Оля вздрогнула и открыла глаза. «Что это?». «Ничего, — спокойно сказала я. — Просто ветер». И тут я нанесла первый удар. Крапива опустилась на ее нежную кожу, оставив огненный след. Оля вскрикнула. Света нанесла второй удар с другой стороны. Мы начали порку, в точности повторяя движения деда Петра. Мы били ее по очереди, безжалостно. И мы знали, что на нас смотрят. Три пары глаз впились в ее обнаженное, страдающее тело. И это возбуждало нас безумно.
Я чувствовала, как между моих ног начинает пульсировать, как мои собственные трусики становятся влажными. Я видела, что Света чувствует то же самое. Ее лицо было вспотевшим, а дыхание — тяжелым. Оля стонала, выгибалась, и ее стоны были громче, чем в прошлый раз. Она знала, что на нее смотрят, и это подстегивало ее. Унижение было публичным, и от этого ее возбуждение было в десять раз сильнее. Мы били ее, пока ее попа не превратилась в ярко-красный, пылающий омут. А потом мы увидели их.
Парни не выдержали. Они вышли из своего укрытия. Паша, Дима и Женя. Они стояли и смотрели на нас, на Олю, привязанную к скамейке с задранным платьем и пылающей попой. Оля увидела их, и ее лицо исказилось от ужаса. Она закричала, пытаясь вырваться, но было поздно. Игра началась. «Ну что, Олька, — сказал Паша, подходя к ней. — Нравится компания?». Он подошел к ней сзади и провел рукой по ее воспаленной коже. Оля вздрогнула и застонала. «Пожалуйста… не надо…». «А то как же? — усмехнулся Женя. — Мы ведь пришли за своим призом».
Он подошел к ней с фронта и взял ее за подбородок, заставляя посмотреть на себя. «А теперь открой рот и соси, шлюха». Оля заплакала, но, видя в его глазах безжалостную решимость, послушалась. Она открыла рот, и Женя тут же вставил в него свой член, который уже был твердым от возбуждения. Он начал двигаться, глубоко проникая ей в горло, заставляя ее давиться. Слезы и слюна стекали по ее подбородку. В это время Дима подошел к ней сзади. Он не стал церемониться. Он просто взял ее за бедра и с силой вошел в ее мокрую, пульсирующую киску. Оля вскрикнула, но ее крик был заглушен членом Жени во рту. Ее тело было растянуто на два стержня, которые двигались в ней в разном ритме.
Я видела, как Паша стоит в стороне и смотрит на эту сцену, лениво теребя свой член. Он был хозяином. Он ждал своей очереди. Оля была в аду и в раю одновременно. Ее тело было переполнено болью от крапивы и удовольствием от двойного проникновения. Ее мозг отказывался работать, она была просто игрушкой в их руках. И тут она снова кончила. Ее тело содрогнулось в мощном оргазме, еще более сильном, чем в прошлый раз. Она кричала, но ее крик был хриплым, прерывистым. Она кончала, пока два парня трахали ее в две дырки. Когда ее спазмы утихли, Женя вытащил член из ее рта и кончил ей на лицо, покрыв ее щеки и губы своими теплыми семенем. Дима, почувствовав, как ее киска сжимается вокруг его члена, тоже не смог сдержаться и с громким стоном излился в нее, наполняя ее своим теплом.
Они отступили, оставляя ее обессиленной, привязанной к скамейке, с лицом, испачканным спермой, и с ногами, по которым стекали его струи. Но это не было концом.
Наступила очередь хозяина. Паша медленно подошел к ней. Он не спешил. Он смотрел на ее измученное, но невероятно возбуждающее тело. Он посмотрел на ее пылающую попу, на ее мокрую, использованную киску. И его взгляд остановился на ее маленькой, сжимающейся от страха анусе. «А теперь самое интересное, — сказал он тихо. Он взял ее за бедра и развернул, заставив ее прогнуться еще больше, выставив свою попу на всеобщее обозрение. Он смочил палец в ее соке, смешавшимся со спермой Димы, и осторожно ввел его в ее анус. Оля вздрогнула и попыталась отстраниться, но он крепко держал ее. «Нет… пожалуйста… только не это…», — прошептала она, но ее мольбы были бесполезны.
Он убрал палец и приставил головку своего члена к ее маленькому, еще не тронутому отверстию. Он начал медленно входить, раздвигая ее плоть, проникая в самое запретное место. Оля закричала от боли. Это была другая боль, не как от крапивы. Это была боль разрыва, боль растяжения. Он был большим, и ее анус сопротивлялся ему. Но Паша был настойчив. Он вошел в нее до конца, до основания своего члена, и замер, давая ей время привыкнуть. Мы со Светой стояли поодаль, прижавшись друг к другу, и смотрели на эту сцену с зачарованным ужасом. Мы видели, как лицо Оли искажается от боли, как она пытается сдержать крики. И мы видели, как Паша начинает двигаться. Сначала медленно, осторожно. А потом все быстрее и быстрее. Он трахал ее в попу, жестоко, безжалостно, и его движения заставляли ее пылающие от крапивы ягодицы гореть еще сильнее.
Боль и унижение смешивались в ее сознании в один туманный, пьянящий коктейль. Она больше не сопротивлялась. Она просто висела на веревках, позволяя этому парню использовать ее самое последнее убежище. И вдруг, в самый разгар этого жесткого анала, она кончила в третий раз. Это было немыслимо. Ее тело, которое должно было быть измучено болью, снова содрогнулось в конвульсиях оргазма.
Она кричала, но это был крик не боли, а какого-то животного, первобытного восторга. Ее анус сжался вокруг члена Паши так сильно, что он не смог сдержаться и с ревом излился в нее, наполняя ее кишку своим семенем.
Все было кончено. Они отошли от нее. Она висела на скамейке, как сломанная кукла, ее тело было покрыто потом, слезами и спермой, ее дырки были растянуты и использованы, ее душа была разорвана на куски.
Мы со Светой подошли и развязали ее. Она рухнула на землю, в траву, и лежала там, не двигаясь. Мы не стали ее трогать. Мы просто стояли и смотрели на нее. А потом мы повернулись и ушли, оставив ее там, одну, в темном саду, с ее сломанной гордостью и ее тайным, постыдным наслаждением.
На следующий день в колледже все было по-другому. Оля не приходила. Мы со Светой сидели на парах, но не слушали никого. Мы думали о том, что произошло. Мы чувствовали себя виноватыми и одновременно всемогущими. Мы были режиссерами этого жестокого фильма, и мы получили то, что хотели. А потом мы увидели их. Пашу, Диму и Женю. Они стояли у окна и смеялись. Они увидели нас и помахали. В их глазах не было ни капли сожаления. Только снисхождение и гордость. Они были победителями. А Оля… Оля была их призом. И мы, мы были теми, кто ее им поднес. И в этот момент я поняла, что эта игра вышла из-под нашего контроля. Мы думали, что мы хозяева. Но на самом деле мы были просто пешками в чужой, еще более жестокой и опасной игре. И я не знала, что будет дальше, но я знала одно: назад пути уже не было.