— Слышали, братцы, наш Серёга Воронов японку спас? – сказал молодой матрос Кузнецов.
— А как же, все слышали! А Коля Петров ему помогал!
— И что же? Хороша японка-то?
— Эта японка оказалась матерью губернатора!
— А не врёшь?
— Вот тебе крест! А насчёт того, хороша ли… Старовата она, но ещё гладка и крепка, Коля так и сказал.
— И что же, Воронову и Петрову какая награда выйдет?
— Уже вышла! Губернатор прислал провизии на весь наш стан и на два дня саму японку обещал прислать, для всех ро-эбису.
— И мы, значит, два дня её драть будем? Хорошо!
— Не все два. В первый день – адмирал и капитан Орлов, и лишь на второй – мы, матросня, то есть.
Так, или примерно так рассуждали матросы у брезентового ведра с водой для окурков, где им было разрешено курить. Но тут подошли капитан Орлов, известный своей свирепостью, и с ним боцман с линьком. Так что «братцам» пришлось отправляться спать…
После того, как в волнах жестокого цунами погиб фрегат «Диана», русскую дипломатическую миссию во главе с адмиралом Головниным разместили в оставшихся домах и в храме, а матросов – в лагере на манер военного летнего в шатрах и палатках. Храм, дома и лагерь были обнесены словно двойным кольцом – изнутри стояли русские матросы с ружьями и примкнутыми штыками, а снаружи – японские полицейские. По территории лагеря вечером и ночью можно было только с фонарём, чтобы японцы видели, куда идёт русский варвар ро-эбису.
Спали матросы плохо, все мысли крутились возле японки, да и офицеры, вспомнив давешнюю кадетскую привычку, выбегали на холод порукоблудничать. Выбрались на воздух почти двухметровый гигант лейтенант Васильев и мичман Соколов. Справив малую нужду, заговорили, конечно, о матери губернатора.
— Мне Репин, да и Фёдоров говорили, что китаянки свободнее и раскованнее японок, – сказал Васильев.
— Зато японки, по словам Григорьева, который прожил в плену у японцев два года, нежнее, стеснительнее и ласковее, – ответил ему мичман. – Я ему верю.
— Неужели к нему в тюрьму приводили женщин?
— Представьте себе, приводили! Только кончать в лоно не давали.
— А почему?
— Не хотели, чтобы от варвара дети были. А в остальные места, пожалуйста.
— А куда же? Неужели в зад?
— Ну, что Вы, господин лейтенант, как маленький, право слово! Я знаю ещё два отверстия в теле женщины, куда можно, э, излить, так сказать. Большое, с зубами, наверху, и совсем маленькое, внизу. Ладно, Васильев, вы идите, а я ещё на звёзды погляжу!
— Трубу Вам, мичман, принести?
— Не надо, я… так… посмотрю, – тяжело дыша, отвечал мичман Соколов.
Он мастурбировал, запрокинув голову, глядя на крупные японские звёзды. Ах, молодость, молодость! Васильев хмыкнул и полез в палатку, где на железном противне тлели красные угли.
Примерно в то же время и всё о том же говорили капитан Орлов и адмирал Головнин.
— Я полагаю, что мы не должны принимать эту старуху. Если не могут прислать молоденьких, и много, то и эту ни к чему.
— Нельзя! – хмуро возразил Головнин. – Принимаем же мы рис, рыбу и другой провиант? Японцы ценят только молодых женщин в детородном возрасте, а очень старых даже относят куда-то на гору, где они умирают от голода.
— Какая мерзость, Иван Петрович!
— Мерзость, согласен, но из дипломатических соображений мы должны её принять в дар хотя бы на два дня. Но Вы, Дмитрий Сергеевич, можете в этом не участвовать.
— Вы знаете, мне по нраву больше юнги да гардемарины. Почему у нас нет юнги? Иногда ночами так холодно.
— Зима…
На следующий день Орлову было очень трудно навести дисциплину в лагере. Он и кричал, и дрался, но стоило больших трудов заставить матросов ходить строем, выполнять ружейные приёмы и даже стрелять по мишеням. Назревал бунт, и перед матросами пришлось выступить адмиралу Головнину.
— Братцы! – зычно сказал он. – Вы меня знаете! Дипломатия вынуждает меня принять этот подарок от японского губернатора! Я сам бы хотел, чтобы эту старушку подарили Воронову да Петрову, только это невозможно. Приходится мне. Уж вы не обессудьте. Обещаю, что на второй день она будет ваша!
И добавил:
— Мало того. Японцы требуют, чтобы мы засняли приём матери губернатора мною на дагерротип и подарили им. А у меня жена и дети. А вы бунтовать… Всё, расходитесь!
Мало-помалу матросы успокоились, и все занялись привычным делом. Васильев приготовил аппарат, пластины и магниевые вспышки, а затем опробовал их с громкими хлопками, пуская белые дымы.
А к вечеру пришли чиновники и привели мать губернатора. Она была в белом кимоно и соломенных сандалиях поверх белых носков. «В Японии белый цвет – это цвет траура», – тихо сказал Фёдоров. «Естественно, ведь ей отрубят голову на следующий день за общение с варварами», – ответил Репин.
— А всё-таки интересно посмотреть, выбриты у неё волосы между ног или нет, – задумчиво сказал мичман Соколов.
Два самурая, каждый с двумя мечами, возвели старую женщину за руки на крыльцо храма, а чиновник в конической шляпе одним движением сорвал с неё белое кимоно. Те, кто стоял к ней ближе, заметили, что в её глазах стояли слёзы.
Внутри храма в белом исподнем уже стояли адмирал Головнин и капитан Орлов, а возле аппарата на стуле, спасённом с фрегата, сидел громадный Васильев. Чиновники через открытые сёдзи ввели голую мать губернатора и низко поклонились, а губернаторша пала на колени и уткнулась лбом в татами, подняв толстый зад. Васильев сделал первый снимок, взорвав магний. Японка свалилась без чувств на бок, а чиновники ещё раз поклонились и ушли. Сёдзи за ними закрылись, а из глубины храма вышли Репин и Фёдоров. Всё было готово к приёму подарка.
Снаружи храма с задней стороны топтался мичман Соколов и юнкера. Мичман навертел дырок в бумажной перегородке, и теперь на правах старшего по чину занимал очень выгодную позицию у стенки, разглядывая происходящее в храме словно в бинокль.
— Японку перевернули на спину, доктор её осматривает, открывает ей глаза, затем рот. У неё спереди нет зубов!
— Я, господа, знавал одну барыню, – прошептал юнкер Смирнов. – У неё тоже не было зубов. Очень, знаете, удобно!
— У неё большие груди, – продолжал рассказывать Соколов. – Доктор их щупает, мнёт, трогает соски. Затем гладит живот.
— Женщины любят, когда их гладят, – стараясь не отстать от товарища, прошептал юнкер Белов. – Моя сестра, когда у неё был запор, просила меня гладить ей живот…
— А Вы, Белов, её обрызгали! И лицо, и груди! – яростно прошептал Соколов. – Тысячу раз уже слышали… Доктор что-то говорит, а Репин и Фёдоров берут её ноги, поднимают и разводят в стороны! Я ясно вижу, что волос у неё между ног нет!
— Это девственница! – сказал доктор. – Смотрите сами. Вот гимен. Он в целости. Ничего не понимаю.
— Как можно родить губернатора и не лишиться девственности? – возмутился капитан Орлов.
— Её подменили, – спокойно сказал Головнин. – Это ещё и лучше. Никакой ответственности. Ну, кто первый? Может, Васильев? Расчистите нам фарватер, лейтенант?
— Я не против, господа! – сказал Васильев. – Не померла бы…
Он встал со стула, оставив на время аппарат, и подошёл к японке, которую по-прежнему держали за ноги Репин и Фёдоров. Она уже пришла в себя, таращила чёрные глаза и кусала пальцы обеих рук сразу. Лейтенант вынул член и показал его японке.
— Видала, какая штука? Повыше поднимите её, господа, и ноги шире! Так, так!
Японку растянули в воздухе за ноги почти горизонтально, а Васильев, надавив, направил могучий член вниз.
— Не самая лучшая поза для соития, – авторитетно заявил Соколов. – Васильев сейчас сделает ей больно…
Под сводами храма раздался дикий крик японки. Это Васильев резко присел и разом устранил все преграды. Глаза японки снова закатились.
— Путь свободен, господа! – сказал лейтенант, вытирая окровавленный член носовым платком. – Она ваша.
К японке, которой дали понюхать соли и поставили на колени, подошёл адмирал. Он тоже встал на колени на татами, приспустив кальсоны, долго рассматривал окровавленные губы и удивлённо заметил:
— Не понимаю, почему у неё нет волос! Вы, Фёдоров, говорили, что японки очень волосаты.
— Вероятно, от старости выпали, – сказал доктор. – Как и зубы.
— Дайте хоть одним глазком взглянуть, господин мичман! – взмолился Белов. – Помилосердствуйте!
— Ничего интересного, – сказал Соколов, отходя от отверстий в сёдзи. – Наш доблестный Иван Петрович над ней сейчас трудится.
— Надо же, такой старый! – заметил Смирнов, приникая к дырам.
— Мой дед брюхатил дворню в восемьдесят! – гордо сказал Белов. – Так что возраст – не главное.
— Вот сейчас будет интересно! – сказал Смирнов. – Орлов, кажется, собирается её содомировать. Он помочил член во влагалище и пытается воткнуть ей в зад.
— Не входит, господа! – заявил Орлов. – Анус совсем не разработан.
Доктор метнулся к одному из светильников, вытянул из него горящий фитиль, бросил на татами и затоптал башмаками.
— Вот какое-то масло, Дмитрий Сергеевич, – сказал он, протягивая плошку капитану.
Тот щедро полил свой детородный орган из плошки и приставил его к толстому заду японки. Затем рывком вошёл в несчастную. По храму раздался её истошный крик.
— Господа, за вашими мастурбациями кто-то наблюдает! – тихо заметил мичман Соколов.
— О, и прехорошенький! – сказал Белов, отрываясь от зрелища за бумажной стенкой.
— И не один, точнее – не одна! – отметил Смирнов.
Он встал во весь свой рост и показал трём молоденьким японкам в тёмных кимоно свой напряжённый, готовый извергнуть семя, член. «Хи, хи!» – сказала одна из них и сделала шаг к молодым ро-эбису. Остальные последовали за ней, забавно семеня ножками в гэта.
Орлов тяжело задышал. «Я всё, господа!» – сказал он, отходя. – Кто следующий?»
— Господа, господа! Разрешите мне! – засуетился доктор. – Мне для медицинских целей надо!
— Пожалуйста! – милостиво повёл рукой адмирал, пряча улыбку в усы. – Раз для медицинских…
Доктор вынул свой давно уже мокрый член и направил его в лоно японки, уже промытое щедрым спуском Головнина.
— Влагалище не закрыто и очень широко! – привычно доложил он.
Ощутив его внутренний бархат, он немедленно кончил и встал, держась за Репина.
— Вот если бы так скоро наши артиллеристы стреляли! – хохоча, сказал Орлов. – Теперь вы, господа, Репин и Фёдоров. Или Васильев?
— Мы втроём! – заявил громадный лейтенант. – Потом попьём чаю и спать…
— Так, господа дипломаты и переводчики, позвольте, как человеку военному, взять над вами, штатскими, шефство. Обнажите-ка ваши достоинства! Ага! Вы, Фёдоров, войдёте в неё, как Дмитрий Сергеевич, сзади, Вы, Репин, спереди, а я, как первопроходец, буду лечить её зубы и горло.
— Я не хочу сзади! – жалобно сказал Фёдоров, ложась на татами членом вверх.
— Ничего, ничего! – сказал Орлов. – Там тоже хорошо.
Васильев, пользуясь своей силой, сначала усадил на него бедную измученную старушку, а затем и уложил её на дипломата и переводчика.
— Теперь Вы, Репин. Постарайтесь опираться на колени.
Репин приноровился и атаковал японку спереди. Та закудахтала, как курица с яйцом.
— А теперь уж я, чтобы ты не пищала, – сказал он японке, нажимая той на подбородок. – А Вы, доктор, ступайте к аппарату и снимите сию экзотическую сцену. Там всё налажено.
Мичман Соколов и юнкера больше не смотрели в дырки за тем, что происходит в храме на татами. Они были заняты тремя молодыми японками, которые, несмотря на ночной холод, стояли на четвереньках в распахнутых кимоно. Мичман был прав. Японки не брили волос там, между ног. Молодые ро-эбису ещё долго натирали японкам зады, а в храме уже всё было кончено. Адмирал позвал Воронова и Петрова, и те на парусиновых носилках унесли страдалицу-японку в матросский лагерь. На следующий день ей предстояло выдержать шестьсот матросов.