Не так уж трудно учиться, если за тебя всё решают родители, их влияние и связи. Гораздо труднее пробивать собственным лбом стену, за которой притаился «Диплом». Но и пытаться обогнуть эту стену тоже ох как непросто. Но Татьяна Соколова смогла…
Наконец она сдала все экзамены, и когда посчитали баллы и вывели средний, Татьяна оказалась одной из первых. На предварительное распределение пришёл директор Громов и с лёту предложил ей рекомендации в педвуз. Но она хотела другого. Ей надоело учиться.
— Хочу в деревню, на воздух, — сказала Татьяна. — На парное молоко. И учить малышню, чтобы из них выросли достойные люди — строители коммунизма.
— И чтобы сортир на улице, и баня по-чёрному раз в неделю по субботам, и единственное сельпо в округе, где продают прошлогодние солёные огурцы из бочки и ржавую селёдку? Что же, достойный выбор! Не смею настаивать.
Наступил день расставания с Москвой и мамой, которая отнеслась к Татьяниному выбору с пониманием. Миша и Гриша уже уехали, и Таню пришла провожать только Катя. Они даже не целовались, просто обнялись, и Таня на прощание ощутила Катино винно-свежее дыхание и бархатную нежность щеки.
Поезд уже тронулся, а Таня стояла у окна и смотрела на Катю в коротком светлом платьице. Катя всё махала платочком, и Тане захотелось плакать, но она сдержалась, просто отошла от окна и села за столик. Ехать ей предстояло около суток по железной дороге, а потом ещё автобусом. Громов удружил, дал распределение в самую глушь. Какой-то военный с погонами капитана помог ей закинуть чемодан на багажную полку, а рюкзак она подсунула под казённую плоскую подушку. Вот и началась настоящая взрослая жизнь!
Военный, помогавший Соколовой с чемоданом, сел напротив, закинул ногу на ногу и развернул газету «Красная звезда». Прочитал передовицу, свернул и бросил на столик.
— Московский округ — показуха! — сказал капитан и показал пальцем на газету.
— А какой не показуха? — лениво спросила Таня. Утренние сборы и проводы её утомили, ей хотелось прилечь и уснуть на полчаса.
— ЗабВо — не показуха, и ДальВо — не показуха, там проверок минимум, а службы максимум. Представляете, я месяц ждал назначения, жил у родителей жены, а? Каково? Зато сейчас еду на майорскую должность! А Вы куда?
— В деревню, в глушь, в Саратов.
— Так в Саратов по другой дороге! Меня не обманешь! Я — снабженец!
— Снабженец? Я думала, Вы — герой!
— Я и есть герой, — спокойно сказал капитан. — Без нас, снабженцев, и ракеты не летают, и танки не ездят, и пехота не бегает. Так-то, девонька! А Вы куда? Если не секрет, конечно.
— Тоже незаметная должность, — с не меньшей гордостью сказала Таня. — Учительница младших классов.
— Тоже сказала — незаметная! Без учителей мы бы…
Он так и не придумал, как закончить фразу, и вместо этого потянулся за фуражкой.
— Пойдёмте в ресторан, а? Я позавтракать не успел.
Он оправил китель, надел фуражку с малиновым околышем, поправил козырек по уставу и представился: «Капитан Воробьёв Александр Иванович». Таня тоже встала, поправила белый берет и тоже представилась:
— Соколова Татьяна Сергеевна. Остальное Вы знаете.
В вагоне-ресторане было две женщины в белом, одна, толстая, скучала за буфетной стойкой, а другая, худая, сидела в зале и читала газету «Гудок». При виде капитана и его спутницы худая встала, а толстая из-за стойки так и не вышла. Она ждала часа пик. Капитан занял столик возле тамбура и испытующе посмотрел на официантку.
— Здравствуйте! — сказала та, показав крупные, как клавиши у рояля, зубы.
— Здравия желаю! — поприветствовал официантку капитан. — Что имеете предложить?
— Меню, но оно пишется, — сурово сказала официантка. — Есть комплексный завтрак: каша овсяная, яйцо под майонезом, кефир или сметана и чай.
— Давайте всё, и в двух экземплярах! — благосклонно сказал Воробьёв. — Есть хочется!
— Вам что? — спросил он у Тани. — Кефир или сметана?
— Сметана, — быстро сказала Таня. — И ещё булочку.
Пока официантка исполняла заказ, капитан предложил Тане прослушать старый, но к месту анекдот.
— Сидит стриженый под машинку новобранец в столовой и что-то ищет в борще. Ротный командир, лейтенант, крутится тут же:
— Иванов, что-то не так?
— Товарищ лейтенант, а мясо в супе положено?
— Положено, ешьте!
— Так ведь не положено!
— Не положено, не ешьте!
Таня не хотела смеяться, но по-кошачьи фыркнула, а Воробьёв смеялся долго, утирая салфеткой слёзы.
Тем временем официантка принесла заказ. Поскольку она поняла всё буквально, завтраков оказалось четыре. Сначала капитан удивился, но тут же спросил:
— Таня, мы справимся?
И та кивнула утвердительно:
— Справимся!
В купе они вернулись в очень благодушном настроении. Там капитан предложил выпить коньяка, но Таня решительно отказалась.
— Крепкое мне по мозгам бьёт! — сказала Таня.
— Тогда и я не буду.
Воробьёв с сожалением посмотрел на бутылку и убрал её в портфель.
— Всё зависит от места производства, — пояснил Воробьёв, развивая Танин тезис о мозгах. — Дагестанский, да, бьёт, куда ноги принесут, неизвестно. От грузинского в пляс тянет, а вот армянский, наоборот, мозги прочищает и толкает на философию.
— А московский? — спросила Таня, вспоминая Картузова. — Ведь есть и такой.
— Поскольку в Москве виноград растёт только на ВДНХ, да и то плохо, в московском намешано всего понемногу. Тут и подвиги, и танцы, и размышления. То есть, вечером танцы, ночью подвиги, утром тягостные размышления о бренности всего сущего.
— Простите, меня, товарищ капитан, но не слишком ли Вы умны для армии?
— А Вы думаете, что в армии должны одни дубы произрастать? — обиделся Воробьёв. — Хотя отчасти Вы правы. Я в армии по любви!
— К чему? — улыбнулась Таня. — К сапогам и погонам?
— К женщине. Я ведь, когда пошёл представляться родителям моей будущей жены, учился в Менделеевке, хотел химиком стать. Но будущий тесть, кстати, генерал-майор, хотя человек на вид мягкий и деликатный, сказал только одно:
— Я полагал, что моя холоднокровная дочь если и выйдет замуж, то только за военного человека. И тут и тещенька подоспела, стоит, смотрит в упор и поддакивает.
— Красивая?
— Кто, теща? Да так себе, местами.
Таня хихикнула. Ей захотелось встать и взъерошить на капитановой голове гладко причёсанные волосы.
— Я про жену!
— А вот смотрите.
Воробьёв полез во внутренний карман кителя и достал большую записную книжку, а оттуда — фотографию, наклеенную на картон. Таня взяла и посмотрела.
Если бы её попросили кратко охарактеризовать лицо на фотографии, то Таня бы сказала:
— Снежная королева! Очень красивая и очень холодная.
Капитан подождал немного, пытливо глядя в лицо Тане, затем отобрал фото и бережно спрятал вместе с записной книжкой.
— А у Вас муж, дети?
— Нет ни мужа, ни детей. Пока ещё нет.
— Планируете?
Таня разозлилась.
— Не планирую. Просто живу.
Жаль, что нельзя спрыгнуть с поезда и пойти, куда глаза глядят, подумала Таня, или разбить капитану морду. Или сначала разбить, а потом спрыгнуть. Или хотя бы расцарапать. Или…
— Дайте-ка ещё раз фотографию Вашей жены! — неожиданно для самой себя сказала Таня. Она достала пудреницу и терпеливо ждала, пока капитан Воробьёв достанет свою драгоценную фотографию.
— Хотите её попудрить? — съязвил Воробьёв, отдавая фото Тане.
Она открыла пудреницу и взглянула в зеркальце.
Да, сравнение было не в пользу Тани. Жена капитана словно светилась холодным неоновым светом, Таня просто смотрела, неравнодушно, но зло. Да и типы лиц у них были разные: у Тани — словно лепёшка из белого теста, а у жены капитана — уже созревший пропечённый пирожок. Ну, и ладно! Она встала и оправила на себе серое дорожное платье из тонкой шерсти. Бёдра у меня хороши, подумала Таня, и грудь очень даже неплоха! Она так старательно обтянула бёдра, что обозначились замки на чулках от пояса, и Воробьёв крякнул.
— Я пойду покурю, — сказал он и накинул китель себе на плечи. — Не скучайте!
Едва Воробьёв исчез за дверью, Таня легла поверх одеяла, подогнув одну ногу, а подол она подтянула намного выше колен. Теперь посмотрим, какой ты, товарищ капитан!
Кажется, девчонка меня провоцирует, думал Воробьёв, прикуривая вторую сигарету от первой. Если я ей вду́ю, то будет ли это измена, и будет ли это измена себе или своему слову, если он такого слова не давал. Он так и не понял, но решил действовать по обстоятельствам.
Едва капитан вернулся в купе, обстоятельства бросились ему в глаза. Плутовка, лёжа на полке, подтянула подол так, что стали видны не только замки на чулочных резинках, но и ослепительно белая кожа выше чулок.
— У Вас юбочка задралась! — тихонько сказал Воробьёв. — Разрешите поправить?
— Да уж поправьте!
Капитан щепотно ухватил Танино платье и принялся тянуть на себя, а Таня соскользнула с подушки вниз и обнажилась ещё больше, показав белую ткань трусов с ясно видимым углублением посередине.
Воробьёв не зря всюду носил фотографию своей жены. Он пытался влюбиться в неё второй раз. Она разочаровала его с первой ночи, просто лежала под ним и смотрела в потолок, как бесчувственная кукла. Он кончил, в первый раз исполнив свой супружеский долг, отвалился и задумался: «А что не так?». Она, не меняя позы, просто сдвинула ноги и уснула, почти не дыша.
И ещё. Она жила по расписанию. Вставала ровно в шесть, принимала холодный душ, после лёгкого завтрака, состоявшего из ломтика подсушенного хлеба и слабого чая без сахара, выходила на пробежку, потом снова принимала душ, сушила феном волосы и, поцеловав мужа в щёку, уходила на работу к девяти. Ровно в половине седьмого она снова целовала мужа в щёку и садилась ужинать. Снова хлеб и чай, редко йогурт. Потом в третий раз душ, и сон, глубокий и спокойный. И отдавалась она ему только вечером с субботы на воскресенье, с одиннадцати до двенадцати ночи. Потом смыкала ноги и засыпала на спине. Кажется, у неё не было менструаций, и никогда не болела голова.
Капитан, тогда ещё старший лейтенант, начал тихо попивать и незаметно погуливать, а жена словно не замечала. Теща замечавала, глядела косо, тесть замечал, пару раз серьёзно разговаривал, Воробьёв на время остепенялся, а потом начинал всё снова. Тесть досрочно сделал ему капитанское звание, и Воробьёв решил снова в неё влюбиться, как в первый раз. Получилось не очень, а тут ещё эта Таня подвернулась, крепенькая, как боровичок, и, судя по всему, совсем неравнодушная к мужскому полу.
— Трусики лучше снять! — сказал Воробьёв, расстёгивая пуговицы на форменных брюках. — А то замараешь!
Остаток дня Таня провела как в аду. Александр Воробьёв выплеснул на неё всю нерастраченную мужскую силу, а время для молодой учительницы превратилось в смену ярких цветных кадров: капитан стоял над Таней, а его член качался у неё перед носом, потом она обнаруживала, что лежит носом в подушку, а низ живота гудит и пульсирует, как колокол. Последнее, что запомнила Татьяна Соколова, это офицерская сперма во рту и полупустая бутылка, из которой она пьёт коньяк, словно минеральную воду.
Рано утром капитан Воробьёв помог ей выйти из поезда на низкую деревянную платформу и опустил чемодан и рюкзак, а сам поехал дальше к месту назначения. Светало…