Занесла меня как-то в июле нелегкая помочь матери с дачей. Старый деревянный домик в сосновом бору и грядки, требовавшие мужской силы. Мать как раз слегла с радикулитом, так что я, студент двадцати двух лет, героически отправился из душного города спасать урожай и чинить забор.
Поселили меня в мансарде. Спалось отлично: сосновый воздух, тишина, только птицы по утрам орут как ненормальные. Идиллия. Одна беда — скучно вечерами. Телевизор старый показывает три канала, интернет в глуши не ловился от слова совсем. Оставалось только книжки читать да на гитаре бренчать, благо я ее прихватил.
На третий день моего добровольного заточения мать говорит:
— К нам сегодня Ирина Викторовна зайдет, подруга моя институтская. Ты уж будь повежливее, чай организуй, пока я лежу пластом.
Я кивнул, представив типичную мамину ровесницу — уставшую тетеньку предпенсионного возраста в бесформенном сарафане. Каково же было мое удивление, когда к вечеру в калитку вошла эффектная женщина лет сорока пяти. Высокая, статная шатенка с короткой стильной стрижкой, в легком летнем платье, под которым угадывалась фигура совсем не бабушкиного формата. Грудь высокая, талия на месте, бедра округлые, но ни капли лишнего жира.
Ирина Викторовна оказалась бывшей балериной, ныне преподавателем хореографии. «Можно просто Ира», — улыбнулась она, пожимая мне руку. Улыбка у нее была открытая, а глаза — серые, с хитринкой.
Посидели мы с мамой на веранде, чаю выпили. Мама, нахваливая мои таланты, ненароком рассказала, что Ирина недавно развелась после двадцати лет брака. Муж нашел молоденькую дуру, а ее оставил с дочерью-студенткой и кучей комплексов. Ирина грустно вздыхала и говорила, что жизнь в сорок шесть, считай, кончена — кому она теперь нужна, старая развалина. Я внутренне хмыкнул: развалиной эта женщина не выглядела даже близко.
Через час мама, намаявшись с больной спиной, ушла спать в дом, а мы с Ирой остались вдвоем на веранде. Я взял гитару, начал перебирать струны. Она слушала, закрыв глаза, и по щекам вдруг потекли слезы. Я отложил инструмент.
— Ирина Викторовна, вы чего?
— Ира, — поправила она, вытирая слезы. — Просто музыка душу разбередила. Вспомнила, как мы с бывшим когда-то сидели. Двадцать лет — и псу под хвост.
Я сел рядом, начал утешать. Говорил банальности про то, что жизнь только начинается, что муж слепой дурак, что такую красивую женщину любая молоденькая за пояс заткнет. В мягком свете заката, пробивающегося сквозь сосны, Ира выглядела потрясающе. Ее платье чуть сползло с плеча, открывая ключицу. От нее пахло цветами.
Она вдруг уткнулась лицом мне в плечо и разрыдалась в голос. Я гладил ее по спине, по вздрагивающим лопаткам. Потом начал целовать в висок, в мокрую щеку. Она замерла. Наши губы встретились. Это был не случайный поцелуй — она вложила в него всю свою нерастраченную нежность. Губы мягкие, податливые и невероятно жадные. Я словно провалился в этот момент.
Мы сидели на продавленном диванчике, и мои руки уже путешествовали по ее телу. Она дышала все чаще, глаза затуманились. Я целовал ее шею, чувствуя, как бешено колотится пульс. Платье полетело на пол. Под ним оказался кружевной комплект белья. Видимо, развод не отбил у Иры привычку одеваться красиво.
Ее грудь оказалась произведением искусства: упругая, с крупными темно-розовыми сосками. Ира тихо застонала, откинув голову. Я взял сосок в рот — она выгнулась навстречу.
— Мы не должны… — прошептала она, но руки уже расстегивали мои джинсы.
Когда моя рука пробралась под резинку трусиков, я обнаружил, что они насквозь мокрые. Там было горячо, влажно и невероятно тесно. Ира вскрикнула, вцепилась ногтями мне в плечи, когда пальцы проникли внутрь. Второй рукой я массировал клитор. Тихие стоны переросли в «да-да-да», и через минуту ее тело забилось в оргазме. Она сжала мои пальцы так сильно, что стало почти больно.
— Я хочу тебя, Ир, — мой голос дрожал.
Я спустил джинсы, и она, глядя на мой стоящий член, облизнула пересохшие губы.
— Какой большой, — выдохнула она. — У бывшего был в два раза меньше.
Я уложил ее прямо на диван, застеленный пледом. Она раздвинула ноги, и я вошел одним уверенным движением. Она вскрикнула — не от боли, от полноты ощущений. Влагалище обхватило член, как горячая мокрая перчатка.
То, что началось дальше, иначе как марафоном назвать нельзя. Ира, прожившая двадцать лет со скучным мужем, дорвалась до нормального секса. Я трахал ее в разных позах: на четвереньках, на спине, она скакала сверху с грацией танцовщицы. С губ срывались такие комплименты, которых я от преподавательницы хореографии не ожидал.
Она кончала много, бурно, с криками, которые заглушали сосны и цикады. После третьего раза она сползла с меня и, глядя снизу вверх, взяла член в рот. Она вылизывала головку, брала на всю глубину, сосала яйца — и все с упоением, будто ей подали деликатес. Когда я кончил, она проглотила все и облизала губы с видом довольной кошки.
Ночь мы провели на мансарде. Ира оказалась невероятно изобретательной. Уже за полночь, когда я думал, что все резервы исчерпаны, она встала на колени и сказала:
— У нас с мужем была проблема. Он хотел анального, а я боялась. Он грубый. А ты, мне кажется, сможешь бережно.
Ее попка была создана для этого: круглая, тугая, белая. Я долго разминал ее, смазывая слюной и соками. Она постанывала, но терпела. Когда начал входить, она закусила подушку. А когда вошел полностью — замер, давая привыкнуть. Она вдруг задвигала бедрами навстречу.
— Боже, как глубоко… Как классно! Почему я раньше не пробовала? — шептала она.
Я брал ее сзади, насаживая на член все резче. Анальное кольцо сжималось туго. Кончили мы почти одновременно — мой член пульсировал глубоко в попке, заполняя ее спермой. Потом она лежала обессиленная, а я смотрел, как из ануса вытекает белая струйка.
Утро встретило нас запахом секса и маминым голосом снизу: «Сынок! Ира! Идите завтракать!» Мы переглянулись. Ира с размазанной тушью и всклокоченными волосами была прекрасна. Она захихикала как девчонка.
— Надо идти, а то заподозрит, — сказала она, но перед тем как выскользнуть, наклонилась и поцеловала мой член. — На счастье.
За завтраком мама удивлялась, отчего Ира такая румяная и довольная, а я бледный и выжатый. «Свежий воздух так действует», — пояснил я, давясь яичницей. Весь день мы обменивались многозначительными взглядами, а под столом ее нога гладила мою икру.
Вечером, когда мама ушла спать, Ира пришла в мансарду с бутылкой коньяка.
— Я тут подумала, — сказала она, устраиваясь на кровати в халатике, — дочь сейчас на море. Квартира пустая. Может, когда с дачей закончишь, заедешь помочь с ремонтом… ну и вообще.
Халат распахнулся, открывая грудь. Я уже знал, что ремонт — это единственное, чем я точно не буду заниматься. И судя по хитрому блеску в серых глазах Ирины Викторовны, скучать мне не придется.