Наша семейная жизнь с Настей к тридцати семи годам превратилась в то, что я про себя называл «комфортным болотом». Не то чтобы всё было плохо — ссор не случалось, бюджет сбалансирован, на плите всегда горячий ужин. Но интим стал механическим действом по воскресеньям, после душа, в одной позе, под тусклым светом ночника. Настя ещё ворчала: «Только быстро, Миш, завтра с утра закупка». Я и сам уже не рвался. Иногда, глядя на жену, которая листала соцсети в своей любимой, застиранной пижаме с пандами, я думал: неужели это та самая девчонка, которую я имел на крыше общежития, пока вахтёрша гонялась за нами с метлой?
Моя работа — разъездная. Наладка станков на предприятиях, глухомань, гостиницы уровня «две звезды», вечерний бар с коллегами. Очередная командировка нагрянула в середине сентября. Неделя в Твери. Слякоть, ветер. Я собрал рюкзак, чмокнул Настю в макушку, она машинально пожелала удачи и сразу переключилась на собаку, которая грызла тапок.
В этот раз я решил поиграть в «умный дом». Купил две мини-камеры: одну закрепил в коридоре, чтоб видеть, не забывает ли Настя закрывать дверь на цепочку (у неё вечно сквозняк распахивает), вторую спрятал на книжной полке в гостиной, направив на диван и угол спальни. Сказал, что это для безопасности — теперь можно следить за квартирой с телефона. Настя только руками махнула: «Делай что хочешь, технофрик». К камерам она относилась пофигистически, иногда даже корчила рожицы в объектив, когда я проверял картинку.
Первые три дня прошли предсказуемо. Собака, телевизор, приезжала её сестра с пирожками. Я смотрел трансляцию из гостиничного номера с рваным интернетом, улыбался и чувствовал себя глупо — ничего интересного в жизни собственной жены не происходило.
На четвёртый день около десяти вечера я открыл приложение и увидел, что Настя не одна. С ней на кухне, судя по голосам, сидел наш давний знакомый Серёга. Мы дружили семьями ещё со школы. Серёга был вечным холостяком, раздолбаем, как мы его звали в узком кругу; вечно без копейки, но с гитарой и историями о неудачных свиданиях. Я даже не напрягся — Серёга иногда забегал перекусить и одолжить немного денег до зарплаты.
Они попили чай. Потом Серёга предложил глянуть какой-то старый боевик. Свет в гостиной погасили, засветился экран, и я почти потерял интерес, параллельно строча рабочие письма. Спустя час я снова мельком глянул в монитор.
Боевик, судя по всему, досматривать не стали. Телевизор был выключен. В комнате горел ночник — тот самый, воскресный. Я увеличил картинку. Настя стояла на коленях спиной к камере, в одном кружевном топе, который я купил ей на годовщину и который она ни разу не надела, сославшись на то, что он «колется и вообще неудобный». Её голова ритмично двигалась в районе паха Серёги. Серёга сидел на нашем диване, откинув голову назад, и что-то хрипло шептал. Слов было не разобрать, но тон был повелительным.
Меня накрыло странное состояние. Не злость. Не боль. Скорее, удар тока — смесь жгучего любопытства и возбуждения, замешанного на стыде. Я убрал звук на телефоне и стал наблюдать.
Настя поднялась. Серёга грубо схватил её за ягодицы, сжал с такой силой, что остались багровые следы, и резко развернул к себе спиной. Он что-то сказал, и она мгновенно растянулась на ковре — это заняло секунду, будто она только и ждала этой команды. В их движениях не было ни нежности, ни воскресной рутины, к которой я привык. Серёга вбивался в мою жену жёстко и молча, иногда отвешивая короткие шлепки, когда она пыталась заглушить крики, уткнувшись лицом в диванную подушку. Она же стонала так, как не стонала со мной никогда. В этом звуке читалось что-то почти звериное, какая-то благодарная покорность.
Я смотрел на экран, пока они не завершили. Серёга рухнул на диван, Настя ускользнула в душ, а я сидел в номере гостиницы «Тверь», смотрел на пиксельную картинку, и мой член стоял так, как не стоял со студенческих лет.
Оставшиеся дни командировки промелькнули как в тумане. Я звонил Насте каждый вечер, говорил мягко, расспрашивал о пустяках. Она была оживлена, ласкова и ни разу не упомянула Серёгу. Я больше не включал камеры. Боялся, что возбуждение перерастёт во что-то, с чем я не справлюсь на расстоянии. Но в последнюю ночь сорвался. Залез в архив. Вечер восьмого дня. Серёга снова был у нас. На этот раз они даже не задёрнули шторы. Настя стояла на коленях у подоконника, а он держал её за волосы. Я видел только удаляющуюся в темноту спину любовника и свои собственные рога, которые, казалось, врастали в экран телефона.
Я вернулся домой поздно вечером. Настя встретила в прихожей. Всё та же пижама с пандами. Поцеловала в щёку, забрала рюкзак.
— Как съездил?
— Нормально. Соскучился.
Я разувался, стараясь не смотреть ей в глаза. В голове пульсировала картинка с подоконника. Я чувствовал, как кровь приливает к паху.
— Насть, — сказал я тихо, снимая дорожную куртку.
— М?
— Серёга-то как? Заходил?
Она на миг замерла. Пакет с сувенирами чуть не выскользнул из рук.
— Забегал пару раз. В настолки играли.
— Понятно.
Я шагнул к ней вплотную, обнял за талию и прошептал в ухо:
— В следующий раз, когда придёшь с ним играть, надень тот топ, что я подарил. Он тебе очень к лицу.
Настя побелела. Потом вспыхнула. А затем на её лице появилась смесь ужаса и хищного, незнакомого мне интереса. Она открыла рот, чтобы что-то сказать или оправдаться, но я приложил палец к её губам.
— Тсс. Ты была прекрасна. Я хочу, чтобы Серёга приходил чаще. И не только он. Мы это обсудим. Позже. А пока… иди ко мне.
Той ночью мы впервые за много лет занимались любовью не по расписанию. И я впервые за долгое время чувствовал, что Настя полностью моя — именно в тот момент, когда я разрешил ей не быть моей вовсе.