Зимний город заснул уже,
В синем сумраке лишь одно
На двенадцатом этаже
Не погасло твое окно.
Вл. Лазарев
Я только собрался пойти в столовку и пожрать, как ко мне сзади подкрался мастер. Обычно он так подкрадывается, когда я «левака» точу, чтобы ущучить, но это я обычно делаю в конце смены, а тут самая середина – обед! «Иди», – говорит. – «В завком. Тебя кличут».
— Пойду, – говорю. – Незачем мне в ухо орать. Не глухой.
Из всей бригады токарей я один одинокий. Вытер я ветошью руки, да так и пошел в спецовке, словно кожаной от грязи и таких же штанах. Только станок обесточил.
От нашего завкома я ничего хорошего не ждал. В очередь на машину стоял, и до сих пор стою, на квартиру подавал, тоже ничего, если бы было лето или осень, послали в подшефный колхоз, а зимой – скорей всего на овощную базу. Точно, на базу, и хорошо, капусткой затарюсь.
С такими мыслями под кепкой я подошел к завкомовской двери и рванул. За столом, покрытым зеленым сукном, сидела наша обычная троица: замдиректора по оргвопросам, председатель завкома и секретарь комитета комсомола – Сергей, как по фамилии, не помню. Он у меня в учениках ходил, пока комитетчиком не сделался.
Сергей из-за стола выскочил, мордочка мышиная, навстречу кинулся и руку тянет. Подбежал близко, а я руку за спину спрятал. Даже кепку снимать не стал.
— Грязная, – говорю. – У рабочего класса руки грязные, а душа – чистая!
Подошел ближе, кепку снял, а председатель в отличие от замдиректора встал. Его-то я хорошо знал, из наших он, из рабочих. На заводе пахал, а сам учился в вечерней школе, потом – в вечернем институте, так что человек надежный, нашенский.
— Можно не вставать, – говорю. – Я ж не женщина!
— Ну, и хорошо, что не женщина, – отвечает. – Садись лучше, демагог! В ногах правды нет.
— А ее нигде нет.
— Ну-ну! – сказал председатель. – Ты смотри!
— А то что? Я – рабочий человек, знаю всю технологическую цепочку…
— А Вы, человек труда, действительно демагог, – сказал замдиректора. – Вас позвали, чтобы приятное сделать, а Вы…
— Это база-то приятное? – спрашиваю.
— Какая база?!
Трое даже переглянулись.
— Какая? – говорю. – Овощная. Вот его пошлите, а мне план надо делать.
— И пойду! – как воробей, подпрыгнул Сергей. – Я никогда не отказывался от общественной нагрузки!
— Тихо вы, оба! – пристукнул широкой ладонью по зеленому сукну замдиректора. Старый и малый, в переносном смысле, конечно. Давай, Степаныч, кончай эту бадягу.
— Ага. Понял! – ответил председатель завкома. – Ну-ка, Сергей, погляди, что там за дверью.
На Сергеевой мордочке отразилось глубочайшее разочарование. Он крупными шагами, опустив плечи и повесив руки, вышел и закрыл дверь. Председатель открыл огромный несгораемый шкаф и вынул оттуда бутылку армянского и три стаканчика. А зам директора открыл синюю папку, вынул оттуда узкую голубоватую бумажку и протянул ее мне.
— Это что? Наряд?
— Какой наряд? – засмеялся замдиректора. – Это ордер на квартиру.
— Поздравляю! – включился председатель завкома. – Не буду турусы на колесах разводить, бери ордер и вселяйся. Неделя за свой счет.
Говорят, в средние века власть имущие активно травили друг друга с помощью ядов. И не только через рот, но и через книги, бумажки разные. Получит какой-нибудь герцог письмо, развернет, и, кранты, читай отходную! Я, наверное, был похож на такого герцога, только недоверчивого. Прочитал, действительно мне. Однокомнатную, по адресу. А председатель тем временем с шелестом свинтил пробку и разлил коньяк по стаканчикам.
Я все еще недоверчиво спрятал ордер в глубины спецовки и встал со своим стаканчиком.
— Спасибо, товарищи, за оказанное доверие, – пробормотал я. – Постараюсь оправдать.
— Себя благодари, товарищ, – сказал председатель завкома. – Ты хорошо работал, план выполнял, вот и получи! Сейчас, значит, иди в гараж, найдешь Николаева, он тебя отвезет квартиру смотреть. Только переоденься, ходишь, как блин масляный.
Замдиректора тоже встал.
— Ну, товарищи, за нашу советскую власть! – сказал замдиректора и осушил стаканчик.
В каморке у мастера я сунул ему под нос ордер, потребовал чистый лист бумаги и написал заявление на неделю за свой счет.
— Ты уж потрудись, Михалыч, – сказал я мастеру. – Отнеси заявление начальнику цеха, ну и в отдел кадров. А то меня машина ждет, квартиру смотреть еду.
В раздевалке я торопливо переоделся, сунул в железный шкафчик спецовку и бутсы. Возле гаража меня действительно ждал Николаев, неторопливо прохаживаясь возле директорской «Волги». О, как! Я торопливо сунул Николаеву под нос ордер, он сказал лениво: «Я в курсе», сел и завел машину.
Днем машин мало, и на окраину, где высились громады многоэтажек, мы домчались быстро. Возле одной из них Николаев остановил машину. «Ты, брат, не тяни с переездом», – как своему сказал Николаев. – «Хоть раскладушку, да поставь. И замок врежь. Ну, пока!».
Он уехал, а я остался один на один с комендантом Сапрыкиным. Наверное, все новоселы похожи друг на друга, и Сапрыкин уже махал мне рукой, пока Николаев разворачивал «Волгу». Он и встретил меня на пороге своей комендантской.
— Вселяться?
— Да.
— Кошку дать?
— Вы мне лучше раскладушку дайте, – осмелел я. – Я сегодня въеду.
— Ордер давай!
Я дал, а комендант все советовал мне взять кошку. И раскладушку дал на время, но с кошкой в нагрузку. Комендант напялил телогрейку, шапку, словно шел убирать снег, он нес под мышкой кошку, а я раскладушку. «Потом отдашь», – сказал Сапрыкин. – «Когда мебелями обзаведешься».
Так мы и вошли в мою квартиру, впереди – кошка, за ней Сапрыкин, за ним я – с раскладушкой. В квартире немного попахивало краской, обойным клеем и побелкой. Я поставил раскладушку посреди комнаты и сел, а Сапрыкин с кошкой исчез. Все, я въехал.
Я сидел на раскладушке, сжимая в потном кулаке заветные ключи от квартиры. Кругом гремели: пилили, стучали, сверлили. Обживались. Я встал и зажег везде свет – голые лампочки ватт по сто. Заметил, что возле батареи, пышущей жаром, стоит бутылка с темной жидкостью и тарелочка с покрытой плесенью хлебом и колбасой. Пошел на кухню, вино вылил в раковину, а закуску спихнул в мусоропровод. И бутылку, и тарелку оставил, ополоснув под струей горячей воды. Руки вымыл там же, вытер носовым платком. Вернулся, сел на раскладушку и начал итожить.
Что у меня было. Раскладушка – Сапрыкина, тарелка и бутылка. Немного. Ну, и я сам. Все. Да, еще сберкнижка на полторы тысячи. Ее я всегда носил при себе. Это была хитрая сберкнижка, с нее можно было снять деньги в любой сберкассе. Я встал, оправил плащ на меху и собрался в сберкассу, пока не закрылась. Да и пожрать что-нибудь не мешало купить.
На лестнице под открытой фрамугой стоял мрачный мужик в мятых штанах и свитере и курил. Он кивнул мне, как старому знакомому, и сказал:
— Устал. Вот, вышел покурить. А дел еще! Ты тоже?
— Что?
— Покурить.
— Я в сберкассу, а потом в магазин, а вечером думаю съездить в общежитие забрать свои пожитки. А то ничего нет.
— Здесь нет сберкассы, – сказал мужик, сильно затягиваясь. – Здесь ничего нет. Не построили еще. Надо сесть на автобус, а через три остановки выйти. Там начинается цивилизация. У тебя какая?
— В смысле?
— Квартира какая?
— Однушка.
— А у меня трешка, двое детей и жена беременная. Представляешь?
— Нет, не представляю.
— Ты не женат, что ли?
— Нет.
— А почему?
— Жизнь так сложилась.
— А я думал, что мизогин.
— Кто?
— Женоненавистник, – сказал мужик и покосился на мои не отмытые дочиста кулаки.
— Нет, нормальный.
— Зря. Дети – радость. Ну, я пошел. Дел еще невпроворот.
Он сунул окурок в баночку из-под сайры, а я вспомнил, что с утра ничего не ел, и станок у меня не убран, и вещи, пусть немного, в общежитии. А там ребята с дневной смены пришли, картошечки наварили, селедочки нарезали с репчатым луком да под растительным маслом. О, восторг желудка!
Я спускался по узкой лестнице, а рядом грохотал лифт. Вот деревня, подумал я про себя, привык ноги бить на заводе и в общежитии, вот и иди пешком, чучело! Почему-то, когда себя обзываешь, не обидно, а если кто-то еще, то сразу руки чешутся.
Я твердо решил окунуться в цивилизацию и доехать до магазина. Мелочь у меня была, рубль, еще трешка, ну и медяки с «серебром». Я запланировал купить чая, сыру, колбасы, хлебушка, и нажраться так, чтобы брюхо треснуло. Но автобус уже ушел.
Когда я только подходил к остановке, автобус, ярко освещенный, манящий, уже зашипел дверями и отчалил. Я не побежал, скользко. Утром валил снег, днем было просто пасмурно, а к вечеру выглянуло закатное солнце и, багрово-красное, свалилось за горизонт. Подморозило.
Я уже, было, собрался вернуться в квартиру и на пустой желудок завалиться спать, но меня остановил женский возглас:
— Молодой человек, Вы мне не поможете?
В остановочном павильоне в тени от единственного фонаря, поставив сумки на скамью, стояла женщина, лица не разглядеть, только фигурку. Полноватая, небольшая, в короткой красной куртке и лыжных штанах. Я подошел ближе, она доверчиво посмотрела и, кажется, улыбнулась. Ничего, курносая, миловидная, в светлой круглой шапочке-беретке.
— Помогу, конечно, но не за так. Я натурой беру.
— Это как же?
— Допустим, у Вас килограмм колбасы и три батона хлеба. Я беру треть. Триста тридцать граммов колбасы и батон. Согласны?
Она задумалась.
— Я заплачу, деньги есть. Продуктов нет, а желудок свое требует.
— А Вы шутник!
— Какие уж тут шутки! С утра ничего не ел. До перерыва завод, цех, потом – местком-завком, потом вселение. Так как?
— Ну, что же сделаешь, грабьте!
Она беспомощно развела руки, а я подхватил тяжеленные сумки: одну из желтого дерматина, другую авоську и поволок. Вечерняя заря погасла окончательно, и на черное зимнее небо высыпали любопытные звезды: а что, дотащит мужик эти сумки до места без остановки или нет? Надо же, дотащил!
Когда мы уже ехали в лифте, я предложил ей иную сделку.
— Давайте, я не буду Вас грабить, а Вы меня просто накормите ужином. Идет?
Она немного подумала, лифт дернулся и встал.
— Признаться, я не люблю вторжений, – сказала женщина. – Но, ладно. Заодно посмотрите, как я устроилась, телевизор посмотрим. У Вас есть телевизор?
— В красном уголке есть.
— Извините, не поняла. Где?
— В красном уголке. В общежитии.
— А! – протянула женщина. – Так Вы сюда прямо…
— Вот-вот, прямо. А Вы?
Она достала из кармана ключ и принялась ковырять им в замке. Копалась долго, у меня аж руки онемели. Наконец открыла.
— Я? Я из коммуналки. У Вас ведь не было отдельной комнаты? У меня была. Потолки высоченные, коридор огромный, в туалет и ванную – очереди. Здесь, наоборот, в туалет никого, прихожая маленькая, а потолки низкие. Заходите!
Она зажгла свет. Ничего особенного, только другого знака. Я тут недавно прочитал в «Комсомолке», что кроме отрицательного электрона есть еще положительный позитрон. Так вот ее однушка была вывернута относительно моей зеркально. То, что у нее спереди, у меня – сзади, но окна смотрели во двор, как у меня. И еще, ее квартира была заставлена мебелью, а у меня – пустая. Я отнес сумки на кухню и только после этого снял тяжелый плащ на овчине и шапку с шарфом, а она уже причесывала соломенные волосы, стриженные под горшок, большим деревянным гребнем. Ее красная куртка, коричневые лыжные штаны и белая беретка висели на гвоздях. Именно на гвоздях, а не на вешалке, к тому же забитых в стену криво-косо. Я повесил тяжелый плащ на свободный гвоздь. Плащ немного повисел и с грохотом упал на пол вместе с гвоздем.
Женщина высунулась на шум из кухни. И я ее, наконец, хорошенько рассмотрел. Белое скуластое лицо, слишком короткий нос, пухлые губы.
— Это мой плащ загремел, – сказал я.
— Он, что, у Вас жестяной?
— Так вешалки не делают, – сказал я. – Нужна доска, крючки и ушки. Я Вам сделаю, только обживусь немного.
Она кивнула, улыбнулась, и от глаз к вискам протянулись морщинки.
— Вам яичницу на сале приготовить или на масле?
— На сале и с колбасой.
— Хорошо. Только Вы мне в чулане гвоздик вбейте. Вот молоток и гвозди. Я там на обоях крестик нарисовала, где вбить.
Она протянула мне новый молоток и коробку с гвоздями. И я пошел в кладовую, или, как она сказала, в чулан. У нее тоже была большая кладовая, почти в полкомнаты, как и у меня. Я приставил гвоздь к середине крестика и ударил по шляпке молотком. Клянусь, один раз. Но и этого хватило.
Гвоздь не забился, а стена (черт его знает, из чего у нас делают межкомнатные перекрытия) рухнула внутрь себя и повисла на обоях. Женщина почуяла неладное, примчалась из кухни со сковородой в руках и вытянув шею, стала пристально рассматривать разрушения.
— О, черт! – сказала она и поставила сковороду прямо на пол. – Что это такое?
— Это гипсокартон и известь пополам с алебастром.
— Это неважно. Стены-то нет.
— Это тоже неважно, – сказал я. – Важно, кто там живет. И как скоро узнает об этом комендант Сапрыкин.
Обои все-таки не выдержали и остатки стены со грохотом упали на пол. Образовалась дыра, куда, наверное, я бы мог пролезть.
— Ну, дела! – сказала женщина и неожиданно хихикнула. – Действительно, а кто там живет? Посмотрим?
Она сунула голову в дыру, а затем забралась туда целиком.
— Никого. Пусто. Там такая же кладовка, как у меня, а за ней пустая комната. Только одна раскладушка на полу.
— Раскладушка? Ну-ка!
Я пролез вслед за ней. Точно, раскладушка, точь-в-точь, как у меня. И бутылка на полу, и тарелка, как у меня в квартире. Это была моя квартира!
— Знаете, что тут живет? – спросил я.
— Кто?
— Я.
— Ну, дела! – не растерялась женщина. – Соседи, значит.
— Соседи.
— А раз соседи, давайте знакомиться. Наталья, Наталья Сергеевна Орлова.
— Андрей Иванович Летов, по прозвищу Топтыгин.
Мы оба почему-то смутились, и Наталья Сергеевна пригласила есть яичницу. Только тогда я заметил, что мы оба в пыли.
— Мы грязные, как маляры-штукатуры, – сказал я. – Дайте щетку, я Вас почищу.
На ней было темное платье, пыль была только на подоле, но я старательно водил щеткой по полным бедрам, спине и грудям.
— Хватит! – решительно сказала Наталья Сергеевна, отнимая у меня щетку. – Теперь я. А почему Топтыгин?
— Потому что никто со мной танцевать не хотел, – ответил я, подставляя под щетку то один бок, то другой. – Наступал я девчонкам на ноги, вот почему.
Пока мы чистились, яичница остыла совсем, но Наталья Сергеевна ее подогрела и честно разделила на две половины. Отхлебнув огненного и черного, как деготь, чая, я спросил:
— А Вы где работаете?
— В библиотеке.
И добавила не без гордости:
— Я – старший библиотекарь!
— А я – токарь шестого разряда, и очень рукастый мужчина.
— Я заметила. Сносите стенку с одного удара.
— Можно взять у Сапрыкина кирпичей и заложить дыру, – сказал я. – Или врезать дверь и запереть на ключ.
— А можно повесить штору, – предложила Наталья Сергеевна. – И ходить друг к другу в гости.
— Вообще-то я хотел там спать. – сказал я. – Сделать там что-то вроде спальни, чтобы было хотя бы полторы комнаты.
— Это отличная идея – сделать в кладовой спальню, – согласилась библиотекарша. – Это – грандиозная идея! Кроме кровати, там поместится шкафчик для белья, прикроватная тумбочка и настольная лампа. Вы еще хотите чего-нибудь?
— Я бы не отказался от пары бутербродов. Хлеба поменьше, два кружочка колбасы, добавить соленый огурец, разрезанный вдоль, и много-много майонеза.
— Пойду делать! – вздохнула Наталья Сергеевна. – А сделать спальню – это отличная идея. Завтра займемся. Вы пока телевизор посмотрите.
Она ушла на кухню, а я включил черно-белый «Рекорд». Там шла программа «Время» про жизнь на селе. Я звук включать не стал, потому что и так было ясно, что все отлично. Достаточно было взглянуть на улыбающегося диктора и сияющие физиономии хорошо одетых колхозников.
Наталья Сергеевна выполнила свое обещание и сделала два бутерброда угрожающих размеров. Она разрезала батон поперек, затем вдоль, насовала туда колбасы, огурцов и обильно смазала все майонезом.
— Что показывают?
— Все тоже. Рабочие работают, колхозники сеют и убирают, армия стоит на страже, а космонавты летают. Все хорошо, даже отлично.
Я взял с тарелки один бутерброд-переросток и вцепился в него зубами. Она решила собезьянничать и тоже вцепилась зубами в бутерброд, но майонез выплеснулся ей на темное платье, на самый бюст.
— Ай! – воскликнула библиотекарша. – Перемазалась я.
— Надо застирать, иначе не отмыть, – сказал я. – Снимайте.
— Да, – протянула Наталья Сергеевна. – Завтра не в чем на работу идти.
— До утра высохнет! – заверил я. – Снимайте быстрее. Мы растворим жир спиртом. У Вас есть спирт?
— Водка есть. Отвернитесь.
Я, конечно, отвернулся, не школьник же, в самом деле, и уставился в стену, в новые обои в мелкий цветочек, которые библиотекарша не успела истыкать своими гвоздями. Подъезд понемногу затихал, только где-то вдалеке слышались мерные удары молотка.
Я доел свой бутерброд, а Наталья Сергеевна шуршала одеждой и все не шла, яростно шепча:
— Не пойдет, не застегивается, и в чем я летом буду ходить?!
Наконец, она перестала шуршать, двинула стулом и сказала:
— Можно повернуться.
На ней был маленький пестрый халат без пуговиц, который она придерживала на груди, но оттуда все равно торчали кружева, на груди и снизу, там, где белые ноги.
— Возьмите мой бутерброд, если Вы не брезгливый. Не пропадать же добру.
— Я очень, очень брезгливый, – сказал я. – Но бутерброд доем.
— Тогда все. Выпейте еще чая и идите спать. Вам когда завтра на работу?
— Никогда. У меня отпуск за свой счет.
— А мне к девяти. Если не лягу сейчас, долго не засну, а завтра буду носом клевать. Спокойной ночи!
— А платье?
— Я разберусь. Спокойной ночи! – повторила она с нажимом.
— И Вам того же, – сказал я и поднялся.
В прихожей я поднял с пола тяжеленный брезентовый плащ на меху, собрался надеть, но Наталья Сергеевна меня остановила:
— В дыру же ближе!
И я пролез в дыру между квартирами.
Спал я беспокойно, все надеясь, что библиотекарша придет ко мне или позовет к себе, но не случилось. Ну и ладно, я не мед, а Наталья Сергеевна не муха.
Перед рассветом жутко захотелось курить, я давно бросил, но иногда делал пару затяжек после выпивки. Я встал, как был, в трусах и в майке, вышел на лестницу. Никого, пусто, тихо и чисто. Даже лифт не ездит. Вернулся, попил воды из-под крана, потом подошел к окну. На асфальт выпала морозная изморозь и присыпала наши следы. Я посмотрел на часы «Слава». Встали, зараза! Опять забыл завести. А все-таки, сколько у нас времени?
Приемника у меня не было, даже радиоточки не было, только черная розетка на стене, да и радио включалось только в шесть. А все-таки хорошо не спешить на работу! Я широко зевнул и повалился на раскладушку, завернувшись в плащ.
Приснился мне странный сон, будто я лезу на дерево за грушами. Вот они, рядышком, желтые, манящие, только руку протяни. Я сел на толстую ветку, протянул руку, но налетел ветер, и дерево закачалось. Я сорвался, упал и… проснулся! Надо мной стояла Наталья Сергеевна, старший библиотекарь, которая трясла меня за плечо.
— Слушайте, я сейчас ухожу. Приготовила Вам завтрак. Поешьте, а если решите обставляться, позвоните по этому телефону. Мне его дал Сапрыкин. Ну, все, побежала!
Она исчезла, а я сел на раскладушке. Перед глазами все падали желтые груши. Приснится же такое!
Грохнул лифт, загудел, пошел вниз, я встал и подошел к окну. Лифт снова грохнул внизу, но намного тише, и я увидел Наталью Сергеевну в красной куртке, белой шапочке, но не в лыжных штанах, а черных брюках. Она повернулась и помахала. Я ей тоже помахал и пошел завтракать.
Библиотекарша – молодец! Она накрыла стол на нейтральной территории между кладовыми, там, где была стена. На кухонном табурете она оставила мне еще одну яичницу, кусок хлеба с маслом, стакан кефира и стакан чая. Я вздохнул и принялся за утреннюю трапезу. Поглощая нехитрые яства, я все думал, а кто этот таинственный незнакомец, который может помочь мне обставляться. Но прежде, чем куда-то звонить, нужно было как-то облагородить проход между квартирами. Молоток у меня был, но больше ничего не было, и я пошел к Сапрыкину. Но сначала я составил список всего необходимого: скарпель, доски, дрель (можно ручную), рубанок, цемент, алебастр, ножовки по дереву и по металлу и еще много всего.
Сапрыкин посмотрел на мой список скептически и сказал:
— У нас тут не магазин. Тебе зачем?
Пришлось врать. Не мог же я сказать, что стену проломил.
— Шкаф сломался.
— У тебя же нет ничего.
— Не у меня, у соседки.
— Как фамилия?
— Не знаю. Звать Наталья Сергеевна.
— Из какой квартиры?
— Не помню. Говорю же, соседка, за стеной живет.
— Ладно, твое дело. Пошли.
Я врал Сапрыкину по необходимости, он же – по жмотству и по привычке. В подвальном отсеке у него было все и еще сверх того. К своему списку я еще прихватил изрядный кусок ДСП, отвертку и горсть шурупов. Едва доволок до лифта, но был доволен. Поднялся к себе и внес в кладовую, теперь общую, мою и Натальи Сергеевны.
К вечеру худо-бедно изладил косяки, притолоку и дверь из ДСП, я, все-таки не плотник и не столяр, а токарь шестого разряда. Вышло коряво, но прочно. Осталось только воткнуть содеянное в проем и замазать щели цементно-алебастровым раствором. Перед решительным штурмом я присел у себя на кухне и попил кипятка с хлебом. Хлеб я занял у соседки, но хозяйничать на кухне Натальи Сергеевны без нее я не хотел принципиально.
Она пришла, когда я размешивал в ведре смесь цемента и алебастра. Наталья Сергеевна появилась на своей половине кладовой и уставилась на мою самодельную дверь.
— И что это за чудовище?
Я оторвался от увлекательного занятия по размешиванию раствора и в свою очередь уставился на старшую библиотекаршу. Ее розовое с мороза лицо смеялось всеми морщинками сразу.
— Это дверь вместо той стены, которую я уронил.
— Вот те раз! – протянула Наталья Сергеевна. – А я подумала, что у нас будет общая кладовая. Ну, Вы и мастер!
— Если не нравится, – угрюмо сказал я. – Могу на стройке натырить кирпичей, и совсем заложить.
— Это мы еще обсудим за супом, – сказала Наталья Сергеевна. – Будет рисовый супчик с курицей. Приглашаю!
А я и не думал отказываться. В темноте моего желудка давно уже играли в прятки кусок хлеба и кипяток.
В общежитии мы варили такой суп очень просто. Варится курица до полуготовности, а потом туда засыпается рис и разные специи. Для скорости Наталья Сергеевна сделала по-другому. Она сварила рис в маленькой кастрюльке, отжала и положила в большую кастрюлю с бульоном и куриной тушкой, добавив туда лаврового листа и две горошины черного перца. Она готовила, а я сидел на табурете совсем рядом и наблюдал за ее ловкими движениями. Юбку она сняла, чтобы не испачкать, и осталась в рейтузах в обтяжку, прикрыв их спереди клеенчатым фартуком. За ее задом в синих рейтузах я тоже наблюдал. Мой «слесарь-смазчик» снова беспокойно завозился в трусах, но Наталья Сергеевна позвала меня к столу:
— Вам что положить? Крылышко или ножку?
Я бы съел и того, и другого, но смиренно заметил:
— А, а все равно. Я почти не хочу есть.
Это «почти не хочу» превратилось в удвоенную порцию курицы, а потом еще в две котлеты с картошкой из домовой кухни и клюквенный компот. К концу обеда мы и думать забыли о самодельной двери и о цементном растворе. Я сидел, блаженно привалившись к стене и переваривал съеденное, как удав кролика.
— Вам все-таки надо обставиться, – сказала библиотекарша. – Такое поле для творчества.
— Мне надо все, – задумчиво сказал я. – И ничего одновременно. Никаких денег не хватит. Как же Вы вывернулись при тощей библиотечной зарплате?
— Я просто несколько лет копила и собирала деньги на мебель, и к переезду моя комнатка была заставлена так, что от окна к двери я ходила по кровати и серванту. Я и сейчас всем по уши должна.
— А я – никому! – гордо заявил я. – И мне никто.
— И в результате у Вас из всей мебели – раскладушка Сапрыкина, грязная тарелка и пустая бутылка! – засмеялась Наталья Сергеевна.
— Одолжите мне часть Вашей мебели? – придумал я. – А я дам Вам полторы тысячи.
— Почему полторы, а не две?
— У меня больше нет, – сознался я. – А я бы взял у Вас диван, журнальный столик и торшер для уюта. Ну, и посуду на кухню.
— За полторы тысячи? – недоверчиво переспросила библиотекарша.
— Ответ утвердительный.
— А зачем Вам кухутварь? – вкрадчиво спросила Наталья Сергеевна. – Я могу готовить на двоих. И вообще, если убрать из кухни плиту и раковину, то там можно организовать еще одну комнату.
— И вторая ванна не нужна, и унитаз тоже не нужен, – развил я идею библиотекарши, – Зачем нам все в двойном размере? Сломаем перегородку, опыт есть!
— И сколько комнат получается? – наморщила лоб Наталья Сергеевна. – Я что-то не соображу.
— Так, загибайте пальцы. У Вас, допустим, спальня. Это раз. У меня гостиная. Это два. Бывшая кухня – это три. И вместо ванной с туалетом еще одна – это четыре!
— Так это не квартира получается, а квартирища получается! Четыре комнаты! Вот только…
— Что такое? – насторожился я, зараженный ее фантазией и энтузиазмом.
— Мы знаем друг друга едва ли сутки, а собираемся жить в общей квартире.
— Вы же жили в коммуналке, Наталья Сергеевна! – укорил я библиотекаршу. – А я жил в общежитии.
— Придется познакомиться поближе.
— Придется.
И мы стали знакомиться. Хорошо, что я приготовил только сухую смесь и не добавил туда воды. Она бы давно схватилась.
Но сначала мы немного покорячились и перенесли ее диван, ее журнальный столик и ее торшер в мою, уж не знаю, комнату или квартиру. Мы сели на наш диван за наш столик и включили наш торшер. И лишь тогда стали знакомиться по-настоящему.
Если кто-то думает, что я сразу схватил Наталью Сергеевну за сиськи или полез ей под юбку, то он ошибается. Мы просто сидели на нашем диване и делились воспоминаниями из детства, стараясь понять друг друга.
Наталья Сергеевна рассказала, как в ее поселке загорелся трансформатор.
— Мать взяла меня на руки и поднесла к окну. Начиналась гроза, и она хотела показать мне молнии. Стало очень темно, и все вокруг засверкало и загремело. Я немного испугалась, но не сильно. И тут сверкнуло и громыхнуло одновременно. Я ясно видела огненный столб, который ударил во что-то на столбе, и это что-то загорелось, взрываясь и выбрасывая искры. Я так испугалась, что заболела.
— А у наших соседей загорелся сарай с коровой. Говорили, что в него тоже попала молния, но не обычная, а шаровая. Сарай развалило совсем, корову убило, и еще она поджарилась, и соседи оделили нас говядиной. Им все равно было не съесть такую гору мяса. Но зато после весенней грозы считалось, что можно бегать босиком. И мы бегали по лужам и пускали бумажные кораблики. И даже пытались купаться, хотя вода в речке была еще ледяная. Девчонки визжали, а парни окунались, молча, хотя сердце и заходилось.
— Вы купались вместе? И девочки, и мальчики? Нагие?
— Ага. И особо никто друг друга не рассматривал. Дети же…
— Я бы не смогла, – задумчиво сказала Наталья Сергеевна. – Я всегда была стеснительной. Я попросила маму сшить купальник, как у взрослой женщины, и то мне было как-то неловко на пляже. Взрослые, такие солидные дяди и тети, и вдруг прилюдно раздеваются!
— А мы специально подглядывали за доярками, когда они купаться приезжали после дойки. Никакого душа на ферме не было, это все потом сделали, а они в кузов набьются и купаться. Мы примерно знали, когда дойки кончаются, и уже сидели, ждали. Грузовик останавливался наверху, они выпрыгивали и по крутогорью вниз, с визгом, конечно. И на ходу раздеваются! Зрелище, доложу я Вам, эпическое! Девушки все разные, повыше, пониже, толстые, худые, и волосы у них разные.
— На голове?
— Зачем на голове. На голове у них платки. Там…
— Значит, Вы за ними подсматривали?
— Ага. Да и как не подсматривать, если организм требует? Потом придешь домой, молока с хлебом съешь, и спать на сеновал. А сон нейдет! Перед глазами все девки голые…
Я вдруг понял, что готов обсуждать с Натальей Сергеевной самые сокровенные вопросы, а она не только меня не останавливала, но даже благосклонно кивала.
— И как же Вы боролись, так сказать, с бессонницей?
Я искоса посмотрел на библиотекаршу: правда, что ли, и продолжал:
— Ну, как. Трусы снимешь, чтобы не замарать, и вперед, к победам коммунизма.
— Все какие-то недоговоренности! – возмутилась Наталья Сергеевна. – Журнал «Здоровье» откроешь, пишут без подробностей, по телевизору Белянчикова рассказывает, как для маленьких детей! И Вы тоже, к победам коммунизма!
— Хотите подробностей? – ехидно спросил я. – Будут Вам подробности! Готовы?
Наталья Сергеевна зачем-то закрыла глаза.
— Готова. Только без мата, пожалуйста.
— Можно и без мата, – согласился. – Русский язык и так богат, Вы это знаете лучше меня. Так я начинаю?
— Да-да, конечно! – ответила библиотекарша, не открывая глаз.
— Я дрочил с пятнадцати лет. Приходил домой после школы и начинал дрочить, представляя голыми одноклассниц и учительниц. Мать – в колхозе, отец – в МТС. Я открывал высокий шкаф с зеркалом внутри, садился так, чтобы хорошо видеть свой член и дрочил до темноты, кончая раз за разом и начиная снова. Что такое дрочка? Это когда пацан берет х,. .. член в руку и начинает кулаком водить вдоль, открывая и закрывая головку, пока не придет, пока не подступит,. .. слово забыл!
— Оргазм, – подсказала заметно порозовевшая Наталья Сергеевна.
— Вот-вот, он самый! Девчонок нету, так я приноровился на зеркало кончать. Спущу, вроде легче, и сажусь за уроки. А как вспомню, что у учительницы трусы белые, так снова сажусь перед зеркалом. В избе холод собачий, протопить бы, пожрать бы, а я голый! Вот так-то!
— Так Вы и сейчас? – осторожно спросила библиотекарша.
— Иногда, на безрыбье. Я как на флоте отслужил, так там мне всю охоту к дрочке отбили.
— Как это, «старики»?
— Нет. С дедовщиной там строго. Химики отбили. Там чтобы стояка не было, нам врачи какую-то гадость давали. Говорили, от авитоминоза. Утром встаешь, голова легкая, веселая, а член висит, как сырое мясо. В увольнении после танцев снимешь девчонку, тискаешь, а толку никакого! И желания ноль!
— И как же Вы теперь? – еле выдохнула Наталья Сергеевна, ерзая на диване до пружинного звона.
— Теперь нормально. Я, когда на машиностроительный завод поступил в токаря, так вся дурь химическая и вышла. Снова за девчонками начал бегать, и небезуспешно, доложу я Вам! А теперь Ваша очередь, мадам!
— Какая очередь?
— На исповедь. Как раз за мною будете.
— Даже не знаю, стоит ли, надо ли, – задумчиво сказала Наталья Сергеевна.
— Надо-надо! – приободрил я библиотекаршу. – Иначе как мы будем жить в одной квартире?
— Ладно. Только Вы не перебивайте.
Она прерывисто вздохнула.
— До восьми лет я жила, как у Христа за пазухой. Городок наш был маленький, районного подчинения, даже, скорее, поселок городского типа. Там было все в единственном числе: один магазин, одна керосинная лавка, почта. Хорошо помню очереди и запах сургуча на почте. Мама работала на почте, а отец машинистом, водил грузовые составы. И школа там была одна, деревянная, двухэтажная. Все мои одногодки уже учились, а меня все не отдавали, думали, чем позже пойду в первый класс, тем умнее буду. Поначалу так оно и было, я во всем обгоняла одноклассниц, и в росте, и в весе, и в учебе. И все бы ничего, если бы во втором классе у меня не начали расти груди. Сначала почти незаметно, только сосочки словно припухли, потом ярко окрасились кружки, а затем это все стало болеть, как флюс. Отец сначала радовался: «Растет дочка!», а мама забеспокоилась: «Не рано ли? Я в ее годы совсем плоская ходила!». И стала таскать меня по врачам. Отвезла в райцентр, затем в область, там положили на обследование, терзали меня анализами недели две, пока один врач не сказал маме: «Отстаньте от ребенка. Просто раннее развитие. Ничего опасного». Но опасное было. Я стала обращать внимание на мальчиков. Хотя я и знала, что у них там почти ничего нет, мне представлялось, что у них там, как у моего отца. Он как-то приехал чуть раньше, чем планировал, и мылся на кухне. Я пришла из школы, открыла дверь на кухню, а он, голый, моет член под умывальником, чистюля, причем делает такое движения, о которых Вы рассказывали. Я стояла у двери, смотрела, а он работал рукой все быстрее, пока не задышал тяжело с улыбкой наслаждения на лице, а из члена не вырвалась тонкая белесая струйка, а потом еще и еще. Я попятилась, прикрыла дверь и стала покашливать и крякать, как утка. Отец высунулся, уже одетый, обрадовался: «Наташенька пришла, а я приехал!». С этого дня я стала всех мальчиков представлять с такими же членами, как у моего отца, а это, поверьте, немалый размер. Я теперь знала, что там может, что там должна быть толстая белая палка с красным наконечником, и это знание тяготило меня. Я, в тайне от самой себя, хотела обладать такой же палкой и получать такое же наслаждение, как отец. Но у меня не было ничего такого даже близко, только «пельмешек», поросший редкой жесткой шерстью.
Если бы я дружила с девчонками, то они, наверное, меня бы научили. Но я считала их малолетками, а себя взрослой, и мучилась в гордом одиночестве. И я тогда сделала робкий шаг навстречу мужчинам.
Был у нас один уже не мальчик, паренек, Петька Гришин. Его нимало не заботило, какую оценку ему поставят учителя, а потому просиживал по два года в каждом классе. Однажды он не пришел в школу совсем, и я нашла его на пустыре за домом. Он сидел на корточках возле перевернутого велосипеда с моторчиком и пристально смотрел на него. Гипнотизировал, наверное.
— Привет, Петяха! – сказала я. – Чо в школе не был?
— Вишь, Натаха, не работает. Привет!
Надо сказать, что этот Петька говорил матом так же свободно, как поют птицы. Я не хочу мыть рот с мылом, просто передам его речь своими словами.
— Да ну их, училок этих! Замучили они меня. Решил взять отгул от школы. И велик починить. Не заводится.
Слова, которые я сказала Петьке тогда, наверное, стоили мне нескольких седых волос:
— Слышь, Петяха, а у тебя стоит?
Вопрос, конечно, риторический, у него уже росли усы и байкенбарды, но я тогда этого тоже не знала. А он ответил очень просто:
— Стоит, а как же! Показать?
Я, видимо, была красной до корней волос от смущения, но нашла в себе силы кивнуть. Он взял меня за руку и повел в кусты смородины. Там он расстелил газету, снял кеды, встал на газету и стянул тренировочные брюки вместе с трусами.
Да, его член был никак не меньше, чем у отца.
— Может, отсосешь? – ухмыльнулся Петька. – Или хочешь, чтоб я тебе целку сломал?
Я отрицательно помотала головой.
— А чего пришла?
— Посмотреть. Как ты это…
Я показала рукой, зачем я пришла.
— Как я дрочу, что ли?
— Да.
— А хочешь сама мне подрочить?
Уж не знаю, какого цвета я была тогда, но сделала еще один шажок.
— Хочу.
— А чтоб я тебе? Не боись, целку не порву. Я умею. Снимай трусы.
Я была, как сомнамбула, сняла трусы, сложила и убрала в карман.
— Садись.
Он сел на газету, я – рядом, слева от Петьки. Он взял тюбик с тавотом и выдавил немного на пальцы.
— Ноги шире, еще шире!
Он взял меня за руку, положил на вздыбленный обнаженный член, а свои черные от тавота пальцы положил на мою щелку.
Наверное, мы кончили одновременно. Петька опрокинулся на спину, а его член долго извергал семенную жидкость. Я тряслась рядом, размазывая тавот по лобку. Помню, как Петька сказал, отдышавшись:
— Ты трусы не надевай, испачкаешь.
И ушел чинить свой велосипед. А я с трусами в кармане поплелась домой. В эту ночь ко мне впервые пришли менструации.
Потом мы пошли на ее половину, сели на кухне и стали пить чай, а Наталья Сергеевна все радовалась:
— Надо же, я нашла силы и все рассказала!
Как маленькая девочка, право слово, рассказавшая мамочке, что варенье съела она, а не кошка.
А потом мы легли спать, я – на диване, а библиотекарша – на кровати. И спокойно проспали до утра. Она на своей половине, я – на своей.
Утром Наталья ушла на работу в библиотеку, а я занес раскладушку Сапрыкину и поехал в общежитие за вещами. Да, мне надоело безденежье, и я снял со сберкнижки все деньги.
Когда я вернулся с двумя огромными сумками, в квартире уже горел свет. Наталья Сергеевна возилась на кухне.
— Андрей, идите ужинать! – крикнула она.
Мы поели, потом пили чай и смотрели телевизор. А когда часы пробили одиннадцать, она встала и сказала:
— Ну, я спать. Завтра на работу.
Она ушла на свою половину, я остался на диване. Лег, завернулся в плащ, но сон не шел. Я смотрел в потолок и думал о том, как странно устроена жизнь. Еще вчера у меня не было ничего, кроме станка в цехе и койки в общежитии. А сегодня у меня есть квартира, есть соседка, с которой можно говорить о самом сокровенном, и есть смутное чувство, что это только начало.
Я уже задремывал, когда услышал легкий скрип. Открылась самодельная дверь из ДСП, и в проеме показалась Наталья Сергеевна в том же пестром халатике.
— Не спится? – тихо спросила она.
— Не спится, – ответил я.
Она подошла и села на край дивана.
— Андрей, – сказала она шепотом. – Я все время думаю… О чем мы сегодня говорили. О нас. О том, что было. И о том, что будет.
Она помолчала, потом положила руку мне на грудь.
— Ты хороший, – сказала она просто. – Я сразу это поняла. Еще тогда, на остановке.
Я взял ее руку в свою.
— Наташа…
— Тсс, – она приложила палец к моим губам. – Ничего не говори. Просто будь рядом.
Она легла рядом, уткнувшись носом мне в плечо. От ее волос пахло чем-то домашним, уютным, забытым.
Так мы и лежали молча. Я чувствовал, как постепенно расслабляется ее тело, как становится ровным дыхание. За окном редкие снежинки кружились в свете фонаря. Где-то вдалеке прогрохотал последний трамвай.
— Андрей, – прошептала она уже совсем сонно.
— М?
— Давай не будем закладывать стену кирпичом.
— Хорошо, – ответил я. – Не будем.
Она улыбнулась во сне и затихла. Я смотрел на нее, на эту неожиданную женщину, которая ворвалась в мою жизнь вместе с новой квартирой, и думал, что, наверное, это и есть счастье. Не то, о котором пишут в газетах и показывают по телевизору. А тихое, свое, вот такое – с чужой раскладушкой, самодельной дверью и спящей рядом библиотекаршей.
За стеной мерно тикали чьи-то ходики. В доме было тепло. И мне вдруг показалось, что я прожил здесь уже много лет.